Писатель писателя в среду
Приглашает к обеду.
— Что у нас на обед?
— Вероятно поэт
и две штучки зеленых прозаиков.

А потом встречаются.
— Да,
Недурная вышла среда.

Хороши
Из поэта
Беляши
И котлеты,
И прозаики в меру зеленые

Историческая справка. Сразу же после обнародования этого стишка в писательской организации, литературные среды исчезли как явление. Еженедельным мероприятием по разбору литактивом рукописей молодых литераторов стал литературный четверг.

Хочу быть Отелло!
Хочу быть Отелло –
Жену придушить в иностранном отеле,
Кипеть и взрываться,
Ее придушив…
И не для оваций,
А так,
для души

Так хочется Джульеттою побыть,
Хоть на минутку только позабыть,
Что дома сын, пеленки и обед,
А свет погас, и керосина нет,
И мусор в спальне, и еще к тому ж
Вот-вот припрется надоевший муж.

Так хочется Джульеттою побыть,
По юному, по-детски полюбить.
На сцене пусть.
Но разве в этом суть.
Я много не хочу,
Я только – чуть.

Пусть звезды и живут в кромешной тьме, всё же им хватает мужества, для того чтобы сиять.

Над головой, над потолком
Скрипит пружинная кровать.
А я тишком, а я молчком,
Мне наплевать.

Соседка сверху мне назло
Стадами водит кобелей,
А мне и без нее тепло
И зябко с ней.

Пусть каждый день и каждый час –
У ней знакомых до черта,
А у меня в неделю раз-
И все не та.

А та, которая моя,
Меня не думает позвать.
И снова у нее не я…
И наплевать.

Непридуманная соната
Зазвенела меж хрусталей.
За окном полоска заката
Все насыщенней, все алей.

Бьет в фужеры струя тугая.
Вверх вздымаются пузырьки.
И соната теперь играет
От твоей и моей руки.

Позвеним бокалами крепче.
Может, вызвоним, как вчера
Тихий шелест мятежной речки
И уют ночного костра.

Что не прожито между нами,
Вдруг проявится под закат
И фужеры, как будто знамя,
Наши руки соединят

Но откуда-то незаметно
Вкрались, словно броня тяжки,
Роковые два сантиметра
От твоей до моей руки.

И расстались, как будто флаги
За кормой чужих кораблей,
Два фужера с печальной влагой
В двух руках – твоей и моей.

Когда-то дождя не послали на землю.
Неясно – кто. Не понять – почему.
И в муках жажды корчилась зелень,
Поля погружались в пыльную тьму.

Толпа собиралась у заповедных,
Святых, нетронутых – не чихни –
Столетних дубов, кумиров столетних.
Стекались люди и ждали они.

Стояли, накапливая обиду.
И словно вдруг пробегал огонь –
Толпа топтала! Толпа рубила!
Рубила!
Била своих богов!

И растекались по всем дорогам.
Эти – погибнут, те – переждут.
А завтра снова ваялись боги –
Стоило только выпасть дождю.

Корова – это жвачное.
Медуза – вся прозрачная.
А человек – нервозное
Явленье несерьезное.

От случая до случая
Всего себя измучает,
Но до кого дотянется –
То и тому достанется.

Подобным, бесподобным,
И даже несъедобным.

Корову, ту, что жвачная,
Медузу всю прозрачную,
И птичку, что чирикает,
И кошку, что мурлыкает,

В испуге держит грозное
Явление нервозное

Помогает ночь переждать
Одноразовая подруга.
Только день вернется опять.
И не вырваться мне из круга.

Словно маленькое такси,
Подвезла. Спасибо за помощь.
Вот фиалы ночной тоски
Так и не сумела наполнить.

Все ж к началу светлого дня
Привела. Спасибо за это.
Но исчезла в шальных тенях
неприкаянного рассвета.

Впрочем днем мне и не нужна
Та, которая между прочим,
Одноразовая жена,
Утешенье тягучей ночи.

Вроде бы нечаянно, вроде бы без дела
У знакомой двери вдруг боюсь войти.
Строгая начальница, зам. зав. отделом
Слишком убедительно встала на пути.

Строгая начальница погонов не носит,
И наган не прячет в ящике стола,
И ответит вежливо каждому, кто спросит:
Как там продвигаются служебные дела.

Но совсем не видно простодушным зрителям
( может быть об этом узнал один лишь я) –
что там в подземельях, за фасонным кителем
спрятала начальница строгая моя.

За сырыми стенами, за семью недугами,
Под замком надежнейшим, чтобы не грешил,
Там таится скованный робкий и запуганный
Маленький воробышек начальничьей души.

И к знакомой двери пробираюсь снова я,
И дрожу от хмурости строгого лица,
Чтоб из клетки выпустить без вины виновного
Маленького зябкого глупого птенца.

Ветер платьица рвет с девиц.
И милиции рядом нет
А над улицей буйный визг,
А вдоль улицы тихий след.

Неужели лето прошло
В одночасье, как карнавал.
Ничего не произошло.
Впрочем я и не ожидал.

Потемнело. А я все жду.
Может лето вернется вспять
А над улицей дождь как душ,
Пузырями лужи кипят.

Перекрестки почти пусты,
Захлебнулась в дожде мечта.
Ведь на ближнем – опять не ты,
И на следующем – не та.

Бесполезно что-то менять
В круговерти ночных дорог.
И тебя не нашел опять,
И себя потерять не смог.

Из-под кресла смотрит фобия –
Так и целится грызнуть.
От ее безумной злобы я
Не могу никак уснуть.

Ну а в зеркале – о, боже мой –
В свете тающего дня
Отвратительною рожею
Кто-то скалится в меня.

Не встречаю понимания
У стола – и он не щит.
Омерзительная мания
Из под скатерти пищит.

С книг, как два героя комиксов,
Навостривших тесаки,
Пара застарелых комплексов
Прошмыгнула вдоль руки.

Но страшнее всех кошмариков
навалившись на живот,
груз моих годов немаленьких
ненароком оживет.

И в мучительной усталости
Не решу я – как же быть.
То ль влюбиться вдруг на старости,
То ль «Столичную» открыть.

Стоит забором принцип.
А за забором – принцы.
И те средь них встречаются,
что очень ничего.
Но высота забора
Не даст и злому вору,
Не то что принцу хрупкому
преодолеть его.

Такая незадача.
И я с досады плачу,
Поскольку здесь не в силах
чего-то изменить.
Ведь ты себе на горе
Калитку в том заборе
И ключик от калитки
забыла сочинить.

А время дальше мчится.
То, что должно – случится.
И пусть оно случается.
Но только не со мной.
А я настрою лиру
И петь пойду по миру,
Как под твоим забором
пал принц очередной.

Спрячу в угол молча грязную посуду,
брошу на пол одеяло из верблюда,
И подушку отпихну ногою робко,
чтоб пером тебе не укололо попку.

Боже мой — не дом, а ночь кошмаров.
Уберу кровать, чтоб под тобой не поломалась.
У матраса все повыдерну пружинки,
чтобы ты себе натрудила спинку.

Не пугайся, твои беды не умножу.
В изголовье я розетку уничтожу,
Уж и форточка гвоздями вся прибита,,
чтоб сквозняк не приставал с радикулитом.

Ну, родная, ничего тебе не колет?
Но будильник известил — такая сволочь.
Мне пора уже на службу, тебе в колледж.
Ничего и не случилось —
божья воля.

То появляясь в брызгах заката,
То исчезая в снежной пыли
Белые волки выли стаккато
И уходили за край Земли.

Были их песни как эхо протяжны,
Но убедительно злы и просты.
Так что от зданий надежд стоэтажных
Рушились глыбы последней мечты.

И оттого захотелось жутко,
В воплях закатных услышав резон,
Коротко взвыв напоследок побудку,
Взять и отчалить за горизонт.

Там, задохнувшись от алого света,
что разбросал сумасшедший закат
Напрочь забыть о льготном билете
В теплый, но душный служебный плацкарт.

И – напрямик, через снежную небыль.
Ноги откажут – значит ползком.
Чтоб растворялся в призрачном небе
Мутной души бесформенный ком.

Чтобы на финишной точке маршрута
Телом своим землю яростно взрыв
Вдруг ощутить до последней минуты
Злого заката ядерный взрыв.