Помню я родителей волненье.
Этого уже не повторить.
Когда я в один из дней рожденья
начал пить, курить и говорить.

Верно я рожден по жизни хватом.
Потому что был хотя и мал,
говорил сначала только матом,
слов других еще не понимал.

Времена потом пошли лихие:
детский садик, школа, институт.
Вот и стал писать теперь стихи я,
И они со мною все растут .

Но молю, о , Боже, дай мне чуда
детство золотое повторить.
Вот пройдет инсульт, и снова буду
пить, курить, и матом говорить.

Если бы нас нас учили только одному единственному, что нам действительно пригодится в жизни, мы бы ничего не знали.

Каждый листик неповторим
Опадает — не сотворим.
Улетает — не удержать,
бесполезно за ним бежать.

Зимних листьев ночной букет
Увядает в моей руке.
Угасает — не отпоить,
пропадает — не сотворить,

Каждый встречный всего один,
Разминешься — назад не жди.
Разошелся — и потерял.
Отвернулся: и почта -зря.

Лишь дороги , как вожжи, в горсть.
И опять на Земле я — гость.

От усилий ли голос нем
в тихом вечере,
у окна.
От надуманно-прочных схем
оторви меня, тишина.

Позабытое – суть ничто,
не согреет былым теплом.
Лишь ухмылка почтенных ртов
в белом сумраке,
за стеклом.

Оторви меня,
изничтожь,
оглуши меня,
напои.
Снова будет чужая дрожь
над непонятостью любви.

Чуть не плавятся
провода,
про погоду радио врет.
Голубая полоска льда –
окантовка чужих щедрот.

Снова голос хрипло молчит,
мысли музыкой увело.
Как прекрасны твои лучи
в белом сумраке,
за
стеклом

Слово убивает,
и это, брат, бывает.
Порой иная фраза
вернее, чем ружье.
Но вот без приговора,
как будто злого вора
меня убило сразу
молчание твое.

Дыхание могилы
в молчании немилом.
И ждет меня в квартире
холодный стылый ад.
В прицеле фотографии
как под надзором мафии
внимательно, как в тире,
глаза твои глядят.

Впрочем, что шутки?
И мне уже не жутко.
Приговорен я к смерти —
так что еще терять?
И я такой немодный,
но мертвый и свободный,
по дискокруговерти
отправлюсь погулять

Смешной до жути,
Вежливый до колик
Еще нечесан,
Но побрит уже,
Печали
Нудавшийся осколок
Бренчит гитарой в третьем этаже.

Обрывки полупамятной беседы,
Клочки полуистлевшего листка…
А рядом
Разъяренные соседи
Молотят в стены
И по потолкам.

Но звуки рвутся,
И живут отдельно,
Взлетают, невесомы и легки.
Который раз спустилась ночь на Землю.
Который раз?
Какая из скольки.

Слово «поцелуй», как слово «мед»,
Сколь ни говори — не подсластит.
А скорей совсем наоборот.
Ничего, родная, не грусти.

Я вернусь. Под звук хрустальных струй
солнца к нам опустится тепло.
Мы не скажем слова поцелуй,
лучше поцелуемся без слов.

А пока закрой-ка словари.
Вышло ждать — так знать тому и быть.
Только слово «мед» не говори,
чтобы вдруг оскому не набить.

Кого там в ночь нелегкая нарыла?
Лицо в пушке. Окошко вдалеке.
Да не окошко, зеркало. Там рыло.
И все оно в пуху, а не в пушке.

Лишь ветер одиноко ноет дверью.
Фонарь за шторкой…Тополь у крыльца.
Наперник пуст. Сквозняк гоняет перья,
А пух- на рыле моего лица.

Далеко идти на закат,
Тяжело шагать на восток,
А на север тропинки нет,
А на юге море без дна.
Сто путей вокруг – говорят,
Говорят – кругом сто дорог.
Для меня же на сотню лет
Не проложена ни одна.

Есть ли смысл шагать наобум,
Коль не видишь – куда идешь.
Ведь вокруг неуемный мрак,
Хлябь болот, половодье рек.
Справа в роще зловещий шум
Слева в дюнах кислотный дождь.
Так куда же ты прешь, чудак,
Человечишко — человек.

Да и стоит ли? Да к чему?
Да и нужно ли? И зачем?
Замереть бы на сотню лет,
Притаиться на сотню верст.
Чтоб не впутаться в кутерьму
Межпланетных пустых затей,
Чтоб не вляпать свой грязный след
В лихолетье хрустальных звезд.

Ах, хорошо. На столе первачок.
Рядом в навалку дары огорода:
Пара томатов, редиска, лучок.
Душу баюкает нежно природа

Кто-то ведь скажет: противная муть
Твой первачок. Он совсем не хенЕсси.
только какая ж глубинная суть
В этой белесой, чарующей взвеси.

Вот огонек взлетает над горой,
а через миг чёрт знает где погаснет.
Сегодня на дворе сверхзвуковой —
куда ему за Боингом, Пегасу.

И в тщетности грядущее поймать
Голодный и измученный пиита
Клянет вовсю его, Пегаса, мать,
И всякое отдельное копыто.

Ну что ж, Пегас возможно не про нас.
И скорость нам нужна необоримо.
Но только конь взлетает на Парас,
А самолеты мимо все,
Да мимо.

В какой-то стране, далеко от Европы,
в сторонке от наших проторенных трасс,
живут, понимаешь, одни эфиопы.
А кто не из них — значит тот папуас.

И, в общем, живут, понимаешь, нехило,
попробуй с вождями о том побазарь.
Да только они больше на суахили,
а я позабыл суахильский словарь.

Три девицы под окном
как-то поздно вечерком
за компьютером сидели,
в мониторы все глядели.

— Коль была бы президентом —
завела б себе студента, —
говорит из одна из них, —
чать, студент всегда голодный,
и от жен, поди, свободный.
Чем на вечер не жених?

Тут студентов всех ругая
в разговор вошла другая.
Говорит, — да это бред
Сопроматом он изношен,
теормехом перекошен,
а в постели толку нет.

Коль была бы президентом,
я бы в качестве презента
завела б богатыря.
На руках бы днем носил он,
а потом всю ночь насилил,
докуль не взойдет заря.

— ни фига себе презенты.
Ведь они все импотенты
от стероидов своих.
Это третья в дело встряла
и в сомнение вогнала
тут подруг она двоих.

— не желаю депутата
и купца в своих палатах,
да хоть прынца самого.
Мне уж подавай солдата:
у него в штанах богато,
знает — дамы для чего.

Любит он, как вольный ветер,
ну а утром, на рассвете
чтоб совсем не надоесть,
он свои наденет плавки,
посидит чуток на лавке
и отдаст подруге честь.

Ну а я страдать не буду.
Я его не позабуду,
но в солдатах зная толк
вмиг указ я обеспечу,
чтоб создали мне на вечер
президентский целый полк.

В кармане всего три монеты.
В желудке вчерашний обед.
И что еще нужно поэту,
чтоб знать, что он вправду поэт.

Уже на ширинке заплаты,
и в долг не дают ни…фига,
Пускай не дожить до зарплаты,
свернулась планида моя.

И не на что больше влюбиться,
и как дальше жить — невдомек.
Но только поэту — убийство
набитый тугой кошелек.

Я больше не хочу сидеть, мне задницу сковала медь. И жизнь неведомо пуста, коль скоро сядешь ты, устав.

Я больше не хочу стонать о том, что лучше бы не знать, о том, что лучше б не уметь. Я больше не хочу сидеть.

Бухтеть, что в общем мир растлен, что тот несчастлив, кто влюблен. И никотином изводить мозгов трепещущую нить.

Я не смогу увидеть миг, когда в смятенье этот мир раскатится шальной игрой, и скажут мне: «ты был пророк».

И капля щелкнет как назло в полуистлевшее чело и чей-то голос возгласит: «О чем печалишься, коль сыт».