Ветер платьица рвет с девиц.
И милиции рядом нет
А над улицей буйный визг,
А вдоль улицы тихий след.

Неужели лето прошло
В одночасье, как карнавал.
Ничего не произошло.
Впрочем я и не ожидал.

Потемнело. А я все жду.
Может лето вернется вспять
А над улицей дождь как душ,
Пузырями лужи кипят.

Перекрестки почти пусты,
Захлебнулась в дожде мечта.
Ведь на ближнем – опять не ты,
И на следующем – не та.

Бесполезно что-то менять
В круговерти ночных дорог.
И тебя не нашел опять,
И себя потерять не смог.

Из-под кресла смотрит фобия –
Так и целится грызнуть.
От ее безумной злобы я
Не могу никак уснуть.

Ну а в зеркале – о, боже мой –
В свете тающего дня
Отвратительною рожею
Кто-то скалится в меня.

Не встречаю понимания
У стола – и он не щит.
Омерзительная мания
Из под скатерти пищит.

С книг, как два героя комиксов,
Навостривших тесаки,
Пара застарелых комплексов
Прошмыгнула вдоль руки.

Но страшнее всех кошмариков
навалившись на живот,
груз моих годов немаленьких
ненароком оживет.

И в мучительной усталости
Не решу я – как же быть.
То ль влюбиться вдруг на старости,
То ль «Столичную» открыть.

Стоит забором принцип.
А за забором – принцы.
И те средь них встречаются,
что очень ничего.
Но высота забора
Не даст и злому вору,
Не то что принцу хрупкому
преодолеть его.

Такая незадача.
И я с досады плачу,
Поскольку здесь не в силах
чего-то изменить.
Ведь ты себе на горе
Калитку в том заборе
И ключик от калитки
забыла сочинить.

А время дальше мчится.
То, что должно – случится.
И пусть оно случается.
Но только не со мной.
А я настрою лиру
И петь пойду по миру,
Как под твоим забором
пал принц очередной.

Спрячу в угол молча грязную посуду,
брошу на пол одеяло из верблюда,
И подушку отпихну ногою робко,
чтоб пером тебе не укололо попку.

Боже мой — не дом, а ночь кошмаров.
Уберу кровать, чтоб под тобой не поломалась.
У матраса все повыдерну пружинки,
чтобы ты себе натрудила спинку.

Не пугайся, твои беды не умножу.
В изголовье я розетку уничтожу,
Уж и форточка гвоздями вся прибита,,
чтоб сквозняк не приставал с радикулитом.

Ну, родная, ничего тебе не колет?
Но будильник известил — такая сволочь.
Мне пора уже на службу, тебе в колледж.
Ничего и не случилось —
божья воля.

То появляясь в брызгах заката,
То исчезая в снежной пыли
Белые волки выли стаккато
И уходили за край Земли.

Были их песни как эхо протяжны,
Но убедительно злы и просты.
Так что от зданий надежд стоэтажных
Рушились глыбы последней мечты.

И оттого захотелось жутко,
В воплях закатных услышав резон,
Коротко взвыв напоследок побудку,
Взять и отчалить за горизонт.

Там, задохнувшись от алого света,
что разбросал сумасшедший закат
Напрочь забыть о льготном билете
В теплый, но душный служебный плацкарт.

И – напрямик, через снежную небыль.
Ноги откажут – значит ползком.
Чтоб растворялся в призрачном небе
Мутной души бесформенный ком.

Чтобы на финишной точке маршрута
Телом своим землю яростно взрыв
Вдруг ощутить до последней минуты
Злого заката ядерный взрыв.

Февральские кошки
на лунной дорожке
весне кантилены поют.
И лунные крошки
на той же дорожке
февральские птички клюют

Февральские кошки
борзеют немножко.
Уж за полночь — я все грущу
Открою окошко
и в эту дорожку
ботинком своим запущу.

Кто сказал: у солдатки нет крыльев?
То вам зависть диктует в бессилье.

А солдатка светла и крылата —
ведь она полюбила солдата.

За плетнями соседки пусть ноют,
а она за ним как за стеною.

Вот всю ночь они вместе летают,
ну а днем, знать, не надоедают.

А солдат, коль голодный совсем,
полетают за ночку раз семь.

И летают вокруг миски-плошки,
отлетела к дверям даже кошка.

И летает над домом труба.
Эх, соседка — тебе ж не судьба.

У анонима нет лица,
а также правого яйца.
Стоит он тихо у крыльца —
бездельник.
А мы с тобой одно в одно,
отрыто мы идем в кино,
открыто в баре пьем вино,
и хоть открыты, все равно
всегда без денег.

У анонима джип крутой,
и счет в росбанке непростой,
и с девушкой — твоей мечтой
кадрит в тумане.
У нас с тобою ни гроша,
открыты сердце и душа,
но жизнь, увы не хороша
когда нет маней.

Ах, как приятен звон монет,
а денег не было и нет.
не любит да же интернет
открытых ников.
А может лучше аноним.
Он однозначно объясним.
Таится — ну и фиг ли с ним.
Живет он счастием храним,
хоть и безлико.

Ты давно пустилась по рукам.
Я с другой хожу по кабакам.
Сердце вырву из груди своей,
шефа позову — зажарь скорей.
Только ты не перчи, не соли,
Ведь оно и так уже болит.

(сюжет о здоровой пище)

В молчании неторопливом,
когда дневной окончен путь,
не запивайте пиццу пивом.
Лишь кьянти можете хлебнуть.

Но ни пронзительный чинзано,
в очаровательной тиши,
ни голос твой призывно пьяный
не воскресит моей души.

Твой плач мои промочит уши,
и улетучится звеня.
Ведь говорил тебе: не кушай.
Под пиво пиццу, роллы, суши…

А ты нее слушалась меня.

Не говори мне про любовь:
грядут кошмарные дела.
Кипит, бушует в жилах кровь.
Как ты могла!
Как ты могла!

Прощаясь, не сдержал я слез,
и комплименты говорил,
и уходя, с букетом роз
миноискатель подарил.

Чтоб алюминиевый пенал,
вися на ручке буквой «Т»,
тебе меня напоминал
в моей прекрасной наготе.

А ты…минера позвала.
Как ты могла!!!

Не говори мне так, родная,
ведь ты пока еще не знаешь —
как много рифм на сеновале,
да и в наполненном бокале.
Вино и женщины — лишь это
достойно темой быть поэту.

Прощай, родная, не скучай —
желаю всей душой.
Ведь если б не проклятый чай —
все было б хорошо.

Моя душа тобой полна —
в ней ты была одна.
Но в доме не было вина —
в том не моя вина.

Ах, почему в ушах то крик, то гром?
Любовь — не шоколадка с фруктами,
ведь ляжет грусть боа-констриктором
и встанет жизнь сплошным конструктором.

И хочется упасть мне замертво,
Мир без тебя — как аберрация.
Идет сюжет сплошным гекзаметром
и мне не выйти из прострации

Вы душу травите мою.
сегодня каждый младень знает —
в аду хоть стопку и нальют,
но водка тут же выгорает.

Не попадет в рот никогда,
хоть будь ты сколь угодно прытким,
но вновь во рту одна вода —
такая дьявольская пытка.

Уж лучше я поближе к раю,
Вот там в напитках толк то знают.
Попал на небеса — не ной.
Ведь первым пьяницей был Ной..
сегодня каждый младень знает —
в аду хоть стопку и нальют,
но водка тут же выгорает.

Не попадет в рот никогда,
хоть будь ты сколь угодно прытким,
но вновь во рту одна вода —
такая дьявольская пытка.

Уж лучше я поближе к раю,
Вот там в напитках толк то знают.
Попал на небеса — не ной.
Ведь первым пьяницей был Ной.