Сонеты, эпиграммы, стансы…

Сонеты, эпиграммы, стансы

Так иногда подобны ржанию.

И вроде техника в балансе,

Но форма, стиль и содержание

Из слов затягивают петли

На мыслях, порождённых вольницей.

Я видел, как в больнице молятся

Намного искренней, чем в церкви.

Мне б их неистовство в поклонах.

Перелопатив рифмы, вправе ль я,

По, строчек измельчённых, гравию

Волочься раной оголённой?

Как мне не смочь навоза кучки

Внести в тетрадь, и как чудовищем

Не стать, найдя по сердцу поприще,

Оставив светлый след от ручки.

Ведь кем-то вырваны страницы

В моём испорченном учебнике.

Лишь неудачливым посредником

Талантик рядом суетится.

И тщусь, не чтя рукопожатий,

Отбросив вниз возню мышиную,

Не думать, взятый в плен вершиною:

“На сколько воздуха там хватит?”

Краткая история России двадцатого века

Жил – был лось Правды.
Жевал кору Кривды.
Надоело, выплюнул жвачку.
Она ожила и стала крошкой Достоверностью.
Сам лось погиб из за жажды по справедливости,
на его место встала шикарная девушка Ложь.
Ложь постарела и ослабла,
её прогнала тётя Бездуховность.

Переключая скорости

Огромный жадный робот!
Таким вот человек
воспринимает город,
несущий в жизнь хай-тек.

Проснулся – тут же кнопку
будильника нажми,
отдай машине в топку
за днём другие дни.

Урчащие моторы,
глазастое стекло
и шёпот мониторов
дают мозгам тепло.

Образчик супермена
стал силиконовым,
кричащим, манекенным
для красоты витрин.

Припев

​Ощущения людей –
выбор смыслов, скоростей.
Самолёты, поезда, автомобили
к новым ритмам приучили,
но обычным пешеходом
мы спешим к общению с природой,
зная, что лишь так поймешь:
полноценно ли живёшь.
_

С асфальтовой дороги
cвернут и по тропе
пойдут неспешно ноги,
как грёзы по строке.

Там, где под небесами
божественность живёт,
романтик с чудесами
эмоции найдёт.

В кладовочке волшебной
для путника цветы,
глоток росы целебной
и ягоды, грибы.

​Припев

 

Принято. Оценка эксперта: 13 баллов

Божья справедливость

Смотрит на меня впалыми глазами старушка и рассказывает:
«Как осадников вывозили, я молодая была, беременная. А они сидели голые, босые на возах. Ноябрь месяц. По шесть детей cемьях. Матки с младенцами. Что в руки взяли, то взяли. Ничего им брать не разрешали. Я переживала очень. Плакала… Хоть и чужие – плакала. Из-за этого и сынок у меня больной родился. Из-за нервов. Что видела это. А жизня у меня хорошая. Хорошая жизня…»
Вздыхает. Продолжает:
«В девяностые восстановили церковь. Денег дала «заграница». В войну разбитая была. Говорят немцы разбомбили. Какие немцы. Наши. Немцы уже ушли отсюда, а они бомбили. И так ловко, именно в церковь чтоб попасть. И костёл также. Немцев уже двое суток как тут не было. Что они, не знали что ли. А в саму войну и богослужения шли. И молились. А как разбомбили, так стояла посреди города развалина. Хорошо ещё, что не сделали так, как с Собором. Тот в 60-е годы ХХ ст. взорвали и разобрали. Ну так о чём то я. Кое-кто из местных стал брать себе кирпич на стройку. Кто на подвал. Кто на сарай. Один очень пронырливый был. Сосед. И подвал себе сделал, ну прямо бомбоубежище. И всё из кирпича церковного, разбирал потихоньку стены. Жил около церкви. Носил кирпичики, выковыривал. Только когда в церкви новой, восстановленной зазвонил первый колокол, его аккурат и схватило. Да так, что другой раз в церкви уже по нём звонили. Божья справедливость».

 

Принято. Оценка эксперта: 28 баллов

Устами младенца

Внук через моё плечо заглядывает, что я читаю. Не буду говорить чье из этических соображений.
В недоумении у меня спрашивает:
– Что это?
– Поэзия, – отвечаю.
– Поэзия?! Лицо его делается хитреньким.
– Слушай:
Стоит в лесу стул! (Громко, на выдохе, с «озаренной» рожицей). Разрезали его, распилили. (Делает жесты отчаяния). Вот и конец стулу!
– А почему «стул»?
– А почему «поэзия»?

МХ-294 (Безропотное ощущение абсолютного низа…)

Безропотное ощущение абсолютного низа.
Пальцами чувствуешь клей – хотя это флок.
Как в девяносто втором – ославленная Азиза
(не столь из-за крови, сколь из-за склок).

Ты где-то читал, что есть свет – не просто понятие,
а нижний пучок из кварца, верхний – из платины,
и весь промежуток – павлины, тунцы, пузыри,
переливающие эликсиры внутри.
Гремят колыбельные, но не уймётся червяк,
галлюцинируя и тем самым видя маяк,
высасывающий из вакуума готовенького
радостное открытие для дальтоника.

И не дают покоя, как пышный букет осей
или как натуральность комплексных чисел,
свет непонятной природы и небо во всей красе
кошачьей и жеребячьей рыси.
Буквы на гастрономах – оптическая игра.
Галантерей мигающие номера.
Пульс калькуляторных цифр, заквашенных на криптоне.
Переносной аквариум – карпы, угри, тритоны…
Где это всё берётся? Тут Кельвин уходит в минус.
Что за цветных медведей осиянная милость?

Но незаметно проходит девяносто второй,
иная политика взламывает сознание,
и ладно бы просто другой диалект на знамени, –
маску меняет диктующий моду тролль.
Куски пустоты обретают национальность,
зола до искрения трётся об эбонит,
а спичке по их полигону лишь разогнаться –
радуга за океаном в ушах зазвенит.

И разверзается верх, аппетит пронося медвежий,
и в шоке последний микроб: «Це я воювать намагався?»
И чернь улетает вот в это самое «Tombe la neige…» –
оттуда, из света, прямо на яблоки наманганские.

Принято. Оценка эксперта: 25 баллов

Спешу к тебе (рондо)

Сквозь толщу лет, мотки дорог,

В далёкий, призрачный чертог,

Презрев реальности тепло,

Где жить одной мне тяжело,

Спешу к тебе на «огонёк».

 

Возьму с собою оберёг –

Жар-птицы яркое перо,

И, чтоб меня не подвело,

Храню у сердца.

 

Идти к тебе ищу предлог.

Уже я вышла за порог,

Где время капелькой стекло,

И ручейками потекло,

И где-то там,  у самых ног,

Открыло  дверцу.

 

Принято. Оценка эксперта: 21 балл.

Километры

Километры…
Сезонят, остужены ветром,
Коим разрушены мысли – конверты,
С письмами, – милой приветы.

Сантиметры…
Оставались меж нами!
Разлучены злыми устами – ветрами,
Придирок совместных экспертами.

Полюсами…
Раскиданы ныне местами,
Не соединить нас уже чудесами,
Только лишь сами.

Мгновеньями…
Воспоминаний как мило мы,
Держимся за руки нежными и,
Поглощаем шагами счастливыми
Километры любимые!

Ночной кошмар

Ужас начинался ночью. Выступал липким потом на теле, заставлял сердце прыгать в неровном ритме, сводил судорогой ноги. Арина сжималась в комочек, куталась в одеяло, находясь в полусне-полуяви, окруженная бредом и галлюцинациями.

Это началось сразу после того, как он ушел. Арина очень любила своего мужа, любила так, как умела. Да только видимо плохо умела, раз он не выдержал такой вот ее любви. Да, ревновала. К каждому объекту женского пола. Даже к его собаке. Да, устраивала истерики. По поводу и без. Потому что личность она такая – творческая, неоднозначная, подверженная перепадам настроения. Да, не встречала его с ужином после работы, не стирала и не гладила ему рубашки, не содержала дом в идеальной чистоте. Она современная женщина, к тому же творческий человек. Она не могла позволить себе тратить драгоценное время своей жизни на быт, на рутину, на бессмыслицу. И ведь он принимал ее такой, любил, даже обожал, носил на руках, уважал ее самобытность и личное пространство, терпел ее капризы и вспышки гнева. А однажды утром, после очередного скандала, когда он пришел домой слишком поздно (Арина даже слушать не стала про его совестливые доводы, как он развозил всех коллег по домам после корпоратива)– она нашла лишь записку на кухонном столе: «Я  ушел.  Жить с тобой невозможно».  После она еще бегала и проверяла все шкафы на наличие его вещей, надеясь, что вечером-то он точно придет. Но вещей не было. Когда он только успел их собрать? Хотя было-то их не так много…

Вот сразу после этого события начался ужас. Днем Арина еще могла как-то существовать, наверное, ее грела надежда, что он придет, обязательно придет, соскучится, ведь он же ее любит! Она даже умудрялась работать, писала многословные тексты о разбитом сердце, несостоявшейся любви, мужиках-сволочах, об одиночестве, она уже причисляла себя к воинственной армии феминисток, независимых женщин, сильных и умудренных жизненным опытом. Но ночью… Ночью она оказывалась беззащитной перед своей утратой. Она была одна. В этой постели. В этой квартире. В этом мире. Абсолютно одна. НИКТО. НЕ. СПАСЕТ.

Арина лежала с зажмуренными глазами. Она ни за что не откроет их. Не будет смотреть кто так шаркает возле ее кровати. Кто шипит, фыркает, учащенно дышит. Кто тяжело топает ступнями по всей квартире. Падает, грохочет, роняет вещи. Но это было еще не так страшно. Страшнее всего была тишина. Зловещая. Черная вакуумная тишина. Арине казалось в такие минуты, что она умерла. И страшно было не то, что она умерла. А то, что ждало ее после смерти. Она ощущала как вокруг нее стоит толпа. Молчаливая, осуждающая и чего-то ожидающая толпа. Кто, почему, зачем? Она уже хотела открыть глаза, да не могла, она была словно окутана коконом неподвижности. Отчаянно пытаясь проснуться, она боролась со своим телом, как ей казалось, целую вечность. Наконец ей это удавалось. Она соскакивала с постели с победоносным воплем. Потная, обессиленная она уже не ложилась. На часах обычно доходило пять утра. Кофе. Душ. Компьютер. Снова кофе. Тексты. Длинные тексты. Слова, слова, слова. Смыслы. Кофе. Кофе. Голова кружилась, Арина очень хотела спать, но еще больше ей хотелось умереть. Но не так, как там – во сне это бывает. А так, чтобы ничего не чувствовать, не ощущать, не понимать. Вот странность, люди надеются на жизнь после смерти, а она надеется, чтобы этой жизни после смерти ни в коем случае не было. В итоге, не выдержав, Арина принимала несколько таблеток снотворного и спала беспробудно часов до четырех вечера.

К счастью, Арина была не так одинока, как ей это казалось. У нее были любящие родители, заботливый брат. А вот друзей, и, правда, не было.  Только лишь знакомые, приятели и приятельницы, с которыми можно повеселиться. Но сейчас Арине было не до веселья, поэтому и приятели-приятельницы испарились все до одного. Родители, видя нездоровое состояние балованной и любимой дочки, силой потащили к психиатру. Наркологу. Экстрасенсу. Ничего не помогало. Ночные ужасы не прекращались. Арина горстями пила таблетки, окропляла квартиру святой водой. Все те же шарканья вокруг кровати, грохот падающих вещей, тишина, осуждение молчаливой толпы…  И когда Арина была уже на грани безумия и нервного истощения, она поняла – остается только последнее средство – позвонить ему. Переступить через свою привычную роль гордой и независимой девушки. «Пожалуй, глупо быть гордой, но мертвой» – в отчаянии подумала Арина и набрала его номер.

-Привет, Ариша! – неожиданно приветливый его голос наполнил надеждой.

– Привет. Возвращайся – Арина чувствовала, что вот-вот разрыдается.

– Вернусь только тогда, когда ты научишься любить – уже грустно добавил он.

– Но я люблю, люблю! – вырвалось криком.

– Любишь только одну себя – последовал его спокойный ответ, –  Я слабо верю, что ты изменишься, ведь любить в твоем понимании – значит брать, требовать, ожидать. А ведь любовь – это отдавать, делиться, жертвовать. Да поможет тебе Бог, Аришенька – в трубке мелодично зазвенели гудки.

«Да поможет тебе Бог???? С каких пор он говорит о Боге???» – Арина ничего не могла понять, сбитая с толку неожиданным пожеланием. В ее груди закипала злость: бросил ее, оставил на растерзание ночных кошмаров, а сам о Боге говорит, чудак!!! И тут вдруг она вспомнила чему он ее учил когда-то… Она и позабыла… Как же он говорил: «Там, где есть любовь – нет страха. Любовь, как фонарь, освещает тьму. Страх рассеивается». Вот же где разгадка…

Наступила ночь. Как всегда – неизбежная, черная, зловещая. Арина словно проваливалась в глухую яму, погружаясь в полудрему. Ага, конечно, вот опять начинается… Шарканье вокруг кровати. Учащенно дышит. Сопит, фыркает, словно сдерживается от гневного приступа. «Я должна это прекратить! Лучше сразу умереть от испуга, чем терпеть все это… Любовь рассеивает страх… – Арина судорожно пыталась вернуть себе состояние озарения, которое случилось у нее после разговора с ним, – Я представлю что тот, кого я увижу – мой друг… Я пожелаю ему добра…». От этих мыслей как-то полегчало на душе. И… она резко открыла глаза. То, что она увидела – испугало ее до такой степени, что кажется – моментально заледенели все клеточки ее тела, сердце упало куда-то глубоко и надолго, резко подкатила  тошнота, и, наверное, Арина рухнула бы в обморок, если бы не лежала на кровати. Что же она увидела? САМУ СЕБЯ. Себя, но такую страшную, что она и подумать не  могла, что она может быть такой. Глаза навыкате, губы плотно сомкнуты, волосы свисают грязными сосульками, кисти рук сжаты в кулаки, вся она сгорбленная, неряшливая, просто отвратительная! Лицо и фигура двойника Арины источала гнев, выкатившиеся глаза были словно налиты кровью, а кулаки то агрессивно вскидывались вверх, то безвольно повисали вдоль тела. Двойник не замечала настоящую Арину, как будто ее тут вовсе и нет. Поэтому Арине не пришлось улыбаться и выдавливать из себя дружественность. Зато она вдруг стала узнавать себя в этом жутком видении. Сколько раз она так сотрясала кулаками в своих эгоистичных истериках, портя всем нервы. Неужели в своих вспышках гнева она была  такой страшной???

Арина, позабыв о страхе, вся сосредоточившись на новом открытии себя, соскочила с кровати и направилась в комнату, откуда, как обычно доносился грохот падающих вещей и топот ступней. Ну, конечно, и там была она – уже немного другая, чем первый двойник, но тоже она. Без труда, Арина узнала в этом призраке, фантоме, или как его еще назвать, она не знала, – себя в приступе ревности. Этот двойник был все-таки чуточку красивее, чем первый, но не менее ужасающий. Глаза сверкали злобой и безумием, а из рта… стекали красные струйки крови. Губы изгибались, словно извергая беззвучные проклятия. Волосы растрепанные, черные длинные ногти, тощая жилистая фигура. Это чудовищное подобие Арины словно в приступе безумия раскидывала вещи по всей комнате, топала босыми ступнями и размахивала тощими руками с крючковатыми пальцами, как будто пытаясь поймать жертву в свои удушливые объятия. Арина схватилась за голову, ее заполнило отвращение к самой себе – вот какой она была, когда изводила его своими необоснованными приступами ревности. Уродливая ревнивая тварь! – крикнула она скорее самой себе, чем тому мерзкому видению, метающемуся по комнате. Ее пронзительный крик  отрекошетил сразу от всех четырех стен и вернулся бумерангом ей в голову, пронзая острой болью. Арина застонала и зажмурилась, переставая чувствовать пол под ногами. Все закружилось, завертелось, зашумело, зашипело, зазвенело; вот-вот и голова ее взорвется, как атомная бомба.

Резко наступила тишина. Арина вдруг обнаружила, что лежит. Она не торопилась открыть глаза, она снова боялась. Опять возникло это жуткое ощущение толпы, плотным кольцом окружившей ее. Она ощущала на себе пристальные взгляды сотен глаз, а главное – это гнетущее ощущение молчаливого осуждения… Ну что за бред… Она просто лежит в своей кровати, она видела во сне кошмары про своих двойников, но сейчас-то она проснулась, и лежит в пустой комнате. «Сейчас я открою глаза и посмеюсь над своими страхами» – старательно убеждала себя Арина.  Лучше бы она не открывала глаз. То, что она увидела – лишало последней надежды на реальность происходящего. Кажется, что от охватившего ее ужаса, она перестала дышать. Только стук сердца гулко отдавался в висках.

Арина увидела себя… лежащей в гробу. В белых одеждах, в белом гробу. В ногах – красные розы. А вокруг плотным кольцом стояли люди. Только лица у них почему-то были бесцветные, словно они сами мертвецы. Сотни незнакомых лиц. Арина потеряла возможность двигаться. Она не могла пошевелиться, только в безумной панике прыгала взглядом с одного лица на другое. Хотя нет… подождите… это были не такие уж и незнакомые лица. Вот стоит ее коллега, о которой она распустила сплетню, добившись увольнения конкурентки в карьерном росте. А вот тот мальчик, который так долго и упорно ухаживал за ней, надеясь на ее расположение, а она его жестоко разыграла. Слышала, что он пытался резать вены, но ей это было тогда совсем не интересно. Какой-то старик… неужели тот, которого она здорово отхамила в переходе? А вот матери с младенцами на руках, грустно на нее смотрящих. Неужто те, которых она называла самыми нехорошими словами за то, что детей нарожали, а потом жалуются как жить тяжело? Как много людей… Лиц большинства из них она не помнила, но к ней закрадывалось тяжелое интуитивное чутье, что со всеми она когда-то сталкивалась… И сталкивалась нехорошо, обижая этих людей. И вдруг она увидела его – такого родного человека. Вот уж кого она обижала долго и систематично. И все ей прощалось. Как он мог терпеть ее, прощать, любить?… «Любить – значит отдавать, делиться, жертвовать» – возникла в памяти его фраза. Липкий ледяной пот выступил по всему телу от осознания собственной ужасности. Арина перевела взгляд и увидела своих родителей и брата. Они смотрели на нее нежно и печально. И их она обижала, изводила своими капризами с самого рождения, никогда не благодарила, а только требовала, требовала, требовала… А они, чудесные, продолжали ее любить, помогали во всем, поддерживали… Из глаз Арины хлынули горячие слезы, ей так было стыдно перед всеми этими людьми, что захотелось исчезнуть, самоуничтожиться, понести наказание за все плохое, что она сделала. Она закрыла глаза и приготовилась умереть. Ее наполнила небывалая благодарность, которой она никогда прежде не испытывала. Как хорошо, что она умрет и не будет больше никому причинять зла. Мир станет лучше. Спокойствие и даже умиротворение разлилось по всему телу. Арина мерно погрузилась в бессознание.

Что это? Где это она? В аду не может быть так хорошо, как ей сейчас. Ей тепло и уютно, ее кто-то крепко обнимает. Она немножко разжмурила глаз и через щелочку век увидела свою комнату, солнечный свет, пробивающийся через занавески. Она дома??? Да, лежит в своей постели. И ее обнимает.. Он!

– Ну, вот и проснулась! Детка, прости меня, я не знал, что ты так себя извела, мне звонила твоя мама, рассказала о твоем состоянии. Я пришел утром, а ты спала и кричала во сне, у тебя был большой жар, – убаюкивая в своих объятиях, объяснял он.

– Господи, спасибо, – тихо прошептала Арина, уткнувшись в грудь своего мужа.

 

Принято. Оценка эксперта: 22 балла

Письма Айболиту

Не дают нынче лето в кредит,
Лишь ноябрь натужно гудит.
Обострён гайморит,
Поясница болит.
Где, скажи, где живёт Айболит?
На Васильевском или Манежном?
Может, в детстве моём безмятежном?
Не вернуть те года, вот беда.
Птицы клином туда улетают.
Письма можно ли в детство писать?
И, наверное, в детство впадают,
Адресок чтоб для писем узнать.
Ностальгически-грустно и нежно
Дождь в окно постучит невзначай.
«Куаколла, – шепнёт он небрежно,
– эти письма туда отправляй».
Я не стану расспрашивать ветер,
Слушать тщетно, что дождь говорит.
Внук и внучка есть рядом. «Эй, дети,
В курсе кто, где живёт Айболит?»

 

Принято. Оценка эксперта: 24 балла

Поднимался на рассвете…

Поднимался на рассвете,

выпивал две нормы кофе.

Выкорчёвывал деревья

толщиною в три обхвата.

Заливались плачем ветви,

отдавались эхом вздохи

Обездоленных кореньев.

Так за что такая плата?

Ведь земля давала силы,

тучи листья омывали,

Кутюрье под знаком солнца

одевал в кармин заката,

Покрывал стволы хвастливо

иней бледнолицей марлей,

И годов теснились кольца.

Так за что такая плата?

Может это не деревья,

а моя слепая сущность

Под секиру подставляла

шею, голову запрятав.

И рубил на части время,

взвесив попаданий кучность,

Обливая горьким кляром.

Так за что такая плата?

В рванных рытвинах площадка –

поле боя дел свершённых,

От ранений белокровных.

Узколобого примата

Отпечаток мозга всмятку

в мыслях голых, и мажорна

Серость мёртвого сезона.

Так за что такая плата?

Успокаивал нервишки,

мол начну сажать по новой

Сад и вытащу на свалку

обжитое без возврата.

Только вижу, ан не вышло –

те же стены и оковы,

Та же пища, та же палка.

Так за что такая плата?

Поэтический перевод сонета Шарля Бодлера «Красота»

Для смертных я лишь сна преображенье,

Что воплотилось камня лепотой.

А грудь моя холодной наготой

Заворожила их воображенье.

 

Как сфинкс горда.  Как сфинкс я неподвижна.

Мой лик белее лебедя крыла.

Ни радостной, ни грустной не была —

Эмоции банальны и излишни.

 

Так  пусть поэты чахнут предо  мной,

Пусть потеряют  разум и покой,

Слагая обо  мне свои  сонеты,

 

Пусть глаз моих волнует  глубина,

Ведь  планка высочайшая дана,

Расставлены  не мной  приоритеты.

 

Принято. Оценка эксперта: 26 баллов

Постмодерн

– I –
В начале обнаружилось желанье.
Желанье было богом. Всё, что есть,
Возникло из него и стало жизнью,
И без него ничто не началось.

– II –
История свершила оборот
Вокруг оси – и съехала с катушек.
Привычный мир похож на перегной,
В который псих-генетик бросил семя,
Из коего родится существо,
Не виданное прежде – постмодерн.

– III –
Из тёмных недр слепого подсознанья,
Из глубины неизжитых страстей,
Взметнулся в небо вал противоречий
И целый мир собою захлестнул,
Разжидив веру, смыв границы между
Добром и злом, безумьем и умом.

– IV –
Ничто не истинно, в чем можно усомниться:
Ни Бог, ни философия – ничто
Не в силах с голой логикой тягаться;
И человек в сомнении своем
Дошел до крайней точки отрицанья –
До отрицанья самого себя.

– V –
Нет эталона времени и мысли;
Нет правил, форм, стандартов бытия.
Ничто не постоянно – все есть масса,
Текущая бессмысленной рекой,
Из коей проявляются и меркнут
Бесформенные контуры людей.

Ноябрь 2018

Пьяное русское бытие

Разбарбетит моргульку жестокостной полостью,
Размордасит свистульку усталой морквой,
Засандалит васильчато-искристый проглосень
Засудебной полынью брусчатый раздрай,
Усвинотит безжалостной проседью-правдой
Всё честный дядюн!

P. S.  Написано в состоянии “в дрова”.
Текст сей отправить в “топку” истории?