Лесной кот

I
Государь-Император тяжело болел. Угасая с каждым днем, он уже не вставал с постели, почти ничего не ел и не говорил. Придворные медики разводили руками – все анализы в норме, каких-либо отклонений в других параметрах не обнаружено, и вообще тревожных симптомов нет, а вот поди ты! Тает монарх, точно свечка. Зарубежные специалисты тоже ничем не смогли помочь – только денег на них потратили немерено и время зря потеряли. В церквях денно и нощно шли богослужения, были запрещены все увеселительные мероприятия, супруга и дети только что траур не носили – но все было без толку. Обер-лейб-медик Христофор Арцт потерял сон, аппетит и вообще способность нормально двигаться и соображать; все происходящее стало неотъемлемой частью его бытия. И сидел он как-то в полудреме, и решал в уме какую-то медицинскую задачу. Слабенько тренькнул дверной звонок, Арцт даже и ухом не повел, однако звонок повторился снова и снова. Обер-лейб-медик вздохнул, нехотя тяжело поднялся с кресла, и, шаркая разбитыми шлепанцами, побрел к двери. За дверью кто-то тихо скребся будто кошка, которая просится в дом.
– Кто здесь? – стараясь казаться важным, произнес Христофор. – Ввиду болезни государя прием граждан запрещен! (Жадный Христофор в свободное время вел частую практику для богатых пациентов).
– Откройте, господин хороший, как раз по этому поводу я и пришел к вам. Мне сказали, что вы придворный врач, только вы и можете спасти нашего бедного государя!
«Очередной шарлатан», – подумал Христофор. «Когда же надоест вам ходить и клянчить деньги за свои якобы чудодейственные снадобья?!».
Парочку таких проходимцев пришлось повесить, уж больно наглыми оказались. Не еще ли один кандидат на виселицу? Любопытство пересилило желание немедленно вызвать охрану, и врач отворил внушительную дубовую дверь с массой запирающих устройств. В помещении хранились препараты группы «В», которыми ученый муж втихаря приторговывал, поэтому такие предосторожности не казались ему лишними. Как знать, может, и незнакомец пришел именно за этим, а из соображений конспирации рассказал другую легенду?
За дверью стоял молодой человек, бедно, но опрятно одетый. Не говоря ни слова, он протянул Арцту сложенный вчетверо листок бумаги и, приложив два пальца к полю шляпы, развернулся и бросился бежать. Опешивший медик и не думал его преследовать; выглянув из дверного проема и повертев головой, он без сожаления захлопнул дверь и закрыл на все замки. Руки дрожали, кусок бумаги промок от потных ладоней. Непонятный ужас обуял лекаря. Кое-как дополз он до кресла и рухнул в него, отчего пружины глухо и жалобно завыли. Посидев минут десять и используя дыхательную гимнастику тибетских йогов, Христофор овладел собой. Пальцы стали послушными; бумага подсохла. На тетрадном листке, грубо вырванном из ученической тетрадки, было написано следующее:
«Милостивый государь, я не знаю, в чьи руки попадет это письмо, поэтому я сознательно не пытаюсь угадать Ваше имя. Дело чрезвычайно срочное и не терпящее отлагательств. Спасти государя может только ус лесного кота, обитающего в бескрайних просторах лесов Его Величества. По слухам, кот этот имеется в единственном экземпляре, но найти его надо! Ус следует настоять 3 дня на 90% спирту (0, 2 л) и давать государю по одной чайной ложке в день.
Прошу отнестись к моему посланию со всей серьезностью.
Искренне Ваш, Иоганнус Зильбермахер, студент Его Величества».
Даты и подписи не было. «Он такой же Зильбермахер, как я Иванов», – подумал Христофор, – «В полицию сообщить, что ли? Шляются тут всякие обормоты, сегодня ус, завтра среднюю левую лапку жука-борогоза подавай! Ни стыда, ни совести. А еще студент!».
Очень захотелось лейб-медику сжечь эту бумажку, да очень уж неохота было тащиться через всю комнату, где на столе лежали спички. Порвать и выбросить он не решался, не доверял такому способу уничтожения информации, считая его не вполне надежным. Сунул машинально бумажку в нагрудный карман, как всегда это делал с рецептами и направлениями. «Потом сожгу», – решил он.
Завтра обер-лейб-медику предстояло докладывать о результатах лечения на заседании Государственного Совета, но докладывать было нечего. Зато в зале заседаний всегда жарко горел камин…
II
Утро, солнечное и свежее, совсем не обрадовало Христофора. Птицы, не ведающие людских горестей и болезней, распевали во все горло, детвора радостно носилась по городским улицам, издавая звуки, какие только способен произнести человек, а на душе лейб-медика скребли кошки. Он надел парадный черный кафтан с серебряными пуговицами и черные бархатные туфли с серебряными пряжками, шляпу, тоже черную и тоже украшенную серебряными листьями и знаками медицинского ремесла – ложечкой Фолькмана и шприцем Жане. На шее как орден висел именной стетоскоп. Арцт шагал и рассуждал вслух:
– Вот и я нарочно будто вырядился в траурное платье! Траур по государю, еще живому! Что может быть кощунственнее?! Или по мне? Придется срочно паковать чемоданчик и бежать из страны, а то ведь обвинят в неправильном лечении и под топор… Неет, столько, сколько сделал я, не сделал никто! Нельзя этого допустить, нельзя!
Любезно сопровожденный привратником, медик вошел в богато убранный зал для торжественных заседаний. Из 450 мест занята была едва половина, председательствующий объявил, что кворум собрался и можно начинать заседание. Сегодня на повестке дня был только один вопрос: доклад господина обер-лейб-медика Е. И. В. Христофора Арцта о неотложных мероприятиях по сохранению жизни и здоровья государя- Императора, к чему предложено было немедленно приступить. В гробовой тишине Арцт начал речь.
– Господа, ни для кого не секрет (а согласно закону такие сведения не могут быть отнесены к сведениям, составляющим государственную тайну), что дела нашего уважаемого монарха, эээ, не очень… (В зале неодобрительный гул). Я хотел сказать, что по состоянию на сегодняшний день проведено 35 инъекций 0,5% раствора папаверина внутривенно, стекловидное тело кололи вчера и позавчера, 0,35% раствор туда же, внутрь вены, то есть… Да, господа, консилиум также решил перевести государя на парентеральное питание ввиду слабости жевательных и глотательных рефлексов…
Из зала раздался густой бас начальника охраны Е. И. В. Себастьяна Хольценбреннера:
– Хватит дурачить нас, старая клизма! Ты хочешь, чтобы мы ничего не поняли и дальше продолжали верить тебе?! Три дня назад государь еще говорил, ел и пил! Теперь уже под себя ходить начал, мне докладывали! Что будет завтра?! Неет, господа, терпеть дальше я это не намерен! Он (указывая жирным волосатым пальцем на кафедру) неправильно лечит нашего государя! Вздернуть его!!!
Арцт покрылся липким холодным потом – начальник охраны обладал правом законодательной инициативы, его уважали, а ситуация аховая, государю все хуже и хуже… В зале поднялся невообразимый шум и гвалт, одни орали «Долой!», другие свистели и стучали по спинкам кресел кулаками. Врач попытался было улизнуть под шумок, но бдительное око председательствующего заметило это, он щелкнул пальцами, примчались два ражих молодца и аккуратно, но без вариантов придержали его за плечи.
Шум тем временем стал утихать. Себастьян откашлялся, и уже спокойно произнес:
– Ставлю на голосование: обер-лейб-медика Христофора Арцта признать виновным в неправильном лечении Его Императорского Величества, в результате чего Его здоровье серьезно ухудшилось. Отдать под суд, сукина сына! – закончил Хольценбреннер совсем уж непарламентским выражением.
Очень дружно и хорошо Совет проголосовал «за»; на бледного до прозрачности Арцта никто не обратил ни малейшего внимания, он стоял на кафедре и вспоминал приемы Леопольда, так как ни одна молитва на ум не приходила…
Уже надели на него наручники, уже потащили из зала под одобрительные крики вроде «Смерть врачам-вредителям!», как Христофор внезапно схватился за какую-то соломинку, которая, как показалось, кольнула его в сердце. На самом деле его уколол уголок письма из левого нагрудного кармана. Ни на что не надеясь и ничего не желая, Арцт завопил в лютом отчаянии:
– Стойте, стойте! Вот, вот, в кармане, новейшее патентованное средство!!!! Да не тащите же вы меня, возьмите, посмотрите!! Это может спасти государя!
К нему подскочил первый министр. Арцт кивком головы указал ему на карман. Премьер ловко выхватил бумажку, пробежал глазами…
Лицо его выразило вдруг неподдельное изумление и вместе с тем безудержный восторг:
– Господа, господа, это неслыханно, это гениально!!!! Стойте, стойте, наш дорогой доктор совершил невозможное!!! Есть, есть средство!!!
Недоумение очень быстро разрешилось – премьер зачитал с кафедры послание. Зал выдохнул, а потом разразился неистовыми аплодисментами. Один только Хольценбреннер голосовал против, а по итогам голосования молча сидел с багровым лицом, сжав кулаки. Своего мнения о «сукином сыне» он не изменил…
Христофора отпустили, забыв, однако, снять наручники. Тут же проголосовали за внедрение новейшей технологии, поручив это дело премьер-министру. Арцта в итоге освободили и хотели даже пожать руку, но второй раз руки сегодня он никому не собирался давать, поэтому благополучно улизнул из зала.
III
Премьер-министр деликатное и ответственное поручение передал на исполнение военному министру, в ведении которого находилось и специальное подразделение, которое, по мысли обоих министров, только и могло выполнить это задание.
Военный министр немедленно отдал необходимые распоряжения, но поскольку никакой связи с базой «Предгорье» который месяц не было (не долетали даже почтовые тетерева, возвращались обратно и беспомощно разводили крыльями), снаряжен был нарочный, фельдъегерь Готлиб Райтер.
Райтер только назывался всадником – его лошадь давно издохла, а новой не выделяли, так что славный фельдъегерь передвигался по служебной и личной надобности исключительно пешком. Он расписался в получении пакета, поцеловал портрет Императора, взял в дорогу «железную порцию» и отправился выполнять служебное задание.
Секретная база подразделения специального назначения «Предгорье» являлась настолько секретным объектом, что попасть туда даже своим было делом крайне затруднительным. Находилась она в почти недоступной местности, надежно укрытая от посторонних глаз горным массивом и широкой водной преградой – озером Шпигель, в водах которого, по данным разведки, водились русалки, выполнявшие шпионские функции в пользу одной недружественной страны.
* * *
23 апреля 1*** г. База «Предгорье». 9 ч. 12 мин.
Личный состав базы состоял из трех боевых единиц: двух штаб-сержантов, Штукатурке и Шестеренке, и их командира – унтер-лейтенанта Густава Шпрингера, кавалера Золотого креста «За храбрость». Крест он получил, поскольку являлся племянником самого генерал-майора Тигера, и никакой храбростью на самом деле не отличался. Сам он о себе говорил, что очень храбрый, вот только случая отличиться пока что не было.
– А что ты думаешь, Готфрид, ¬– обратился один очень тощий и очень высокий штаб-сержант к другому, – когда нам выдадут жалование?
– А на что нам жалование, Пауль, – отозвался другой, не менее тощий, но чуть-чуть пониже ростом, – коли мы тут у черта на куличках сидим? Пожрать есть, и то ладно. Куда тратить эти деньги, если тут нет ни кабаков, ни девок, ни даже почты, чтобы я мог отправить эти деньги дорогой матушке? Сидим тут, комаров кормим…
– Какие тебе комары, Штукатурке, и кто тебе только дал такую страшную фамилию! – захохотал Шестеренке. – В апреле даже и тут комаров не бывает, как и денег, и девок… Что там наш командир, безымянный герой?
– Нормальная фамилия, – почти не обиделся Штукатурке, – твоя не лучше! Чего ему будет, нашему командиру? Дрыхнет, как слепой конь!
Оба штаб-сержанта валялись на койках в казарменном помещении, в сапогах и мундирах, а из соседней комнаты доносился мощнейший храп их начальника.
Готфрид достал из-под подушки донельзя засаленную и растрепанную книгу без обложки под названием «Нормы продовольственного снабжения Императорской армии», раскрыл наугад и начал читать вслух:
– «Норма № 4 основного суточного пехотного пайка. По этой норме снабжаются военнослужащие, проходящие службу в районах с нормальным климатом и благополучной эпидемиологической обстановкой по клещевому энцефалиту. Суточная норма, в граммах: хлеб из муки 2-го сорта ржаной – 600 г, мясо – 150 г, рыба – 125 г, мука подболточная – 20 г, соль – 10 г, овощи – картофель – 600 г, лук репчатый – 15 г, зелень (огурцы) – 150 г, морковь – 100 г, чай – 1, 5 г, соя-кабуль – 5 г. Дополнительно к этой норме выдается противоцинготный паек № 2…» Слушай, Шестеренке, а что такое соя-кабуль?
– Не морочь мне голову своей интендантской бредятиной! Мы по какой норме снабжаемся? По засранской мы норме снабжаемся! Глянь на себя и меня – из сортира не вылезаем, дошли совсем, кожа да кости! Гнилая картошка, мясо только в твоей книжке, а рыба… Господи, ты видел эту рыбу?! Вели папе римскому не носить перстень рыбака, когда у нас такая рыба!
Тут в дверях возникла заспанная физиономия Шпрингера, а следом в казарму зашел и он сам, в помятом мундире без верхней пуговицы, стоптанных сапогах и криво сидящей на обросшей голове фуражке.
– Смиррно, канальи, когда старший по званию входит! (Шестеренке и Штукатурке даже не вздрогнули). Кто тут осмелился без команды говорить про папу?!
– Господин унтер-лейтенант, про папу ничего такого… предосудительного, – начал оправдываться Штукатурке, – это, значит, глава католической церкви!
– Шестеренке, доложите, чем занят личный состав в свободное от несения службы время?
Унтер-лейтенант был уже и сам не рад, что затеял разговор о религии.
– Личный состав, господин унтер-лейтенант, занят изучением норм довольствия военнослужащих Императорской армии!
Шпрингер потребовал показать книгу, которую Штукатурке прятал под подушку (оба молодца так и не встали с коек).
– Так, так, действительно! – Шпрингер брезгливо взял книгу двумя пальцами. – О чем тут?
– О сое-кабуль, господин унтер-лейтенант! Она входит в рацион! – заорали оба штаб сержанта в один голос.
– Вольно, мерзавцы! Сегодня привезут пожрать и деньги!
– Рады стараться, господин унтер-лейтенант! – по такому случаю оба военнослужащих вскочили. – Да здравствует государь Император!
– Сегодня, олухи, после ужина ко мне! Перекинемся в картишки! Кто продует, тот пойдет в город за выпивкой! Приказ четкий?
– Так точно, господин унтер-лейтенант!
В дверь кто-то требовательно постучал.
– Что-то быстро приехали, – пожал плечами Шпрингер. – Войдите, открыто!
Вошел запыленный Райтер и, ошалев от изумления, вопросительно посмотрел на Шпрингера. Райтер был в чине майора, но это не произвело никакого впечатления ни на кого.
– Господин майор! Тринадцатая секретная Е. И. В. база «Предгорье» к бою и походу, ммм, не готова!
– Ты пожрать привез? – поднял голову со своей подушки Шестеренке. – Сегодня день получки и жратвы!
Майор не удостоил его ответом. Внутри его все кипело. Нестерпимо хотелось есть и домой, да ответственное дело не терпело отлагательств.
– Господин унтер-лейтенант. Примите и распишитесь в получении! – с этими словами Райтер вручил пакет Шпрингеру.
Шпрингер сломал печати, достал бледно-розовый листок бумаги с подписью премьер-министра, и присвистнул:
– Хорошенькое дело! Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что! Господа штаб-сержанты, вы слушали что-нибудь про лесного кота?
Оба интенсивно замахали гривами – не знаем!
– Господин унтер-лейтенант, спросите его – он знает, что такое соя-кабуль? – проговорил Штукатурке. – Не знает? Вот и мы ни про какого кота не знаем, и знать не хотим!
И отвернулся к стенке.
Самообладание начало покидать Шпрингера, и он едва не швырнул листок в лицо Райтеру.
– У меня личный состав второй день не получает горячей пищи! Денег нет, обмундирование изношено (показал торчащие нитки вместо пуговицы), обувь прохудилась! Шестеренке, покажи!
Шестеренке охотно протянул ногу в дырявом сапоге.
– Вот, полюбуйтесь! Докладываю: личный состав не боеспособен, задача не ясна, и потому выполнена быть не может. Вывод: майор, забирай свою бумажку и вали отсюда, покуда цел! Ничего ты мне не сделаешь. Сослать меня дальше, чем я есть, не получится. Я не отказываюсь выполнять приказ, я не могу его выполнить – у меня нет сил и средств. Ты устав читал?
Второй раз ошалевший майор вяло кивнул.
– Я не боеспособен, мать твою! Так что на трибунал даже не рассчитывай. От слова «совсем». Вкурил? У меня дядя генерал! Я боевой офицер!
Дальнейшее сопровождалось дикими криками, истерическим смехом личного состава и закончилось тем, что майор понуро побрел в обратном направлении, напутствуемый криками «И насчет жратвы распорядись там!».
IV
Хольценбреннер ходил сам не свой. Постановление о розыске кота не выходило у него из головы. Он не мог спать, нормально есть, и все время думал об этом. «Чертов доктор, как он меня обул! Втер этим идиотам, что знает панацею от всех болезней! Что может быть хуже?! Хуже только смерть государя! И еще премьер – конченый кретин: поручил это дело военным! Нет, эта страна обречена, ей нисколько не осталось!».
Он в отчаянии швырнул в угол саблю, отчего она жалобно зазвенела. К нему никто не решался подходить, жена уехала к родителям – она никогда не видела мужа в таком расстройстве. Хольценбреннер казнил себя за невозможность помочь Императору, а ведь именно он был поставлен стеречь и беречь августейшее тело! Словом, совсем довел себя человек, если бы внезапно его не посетила совсем уже абсурдная, но оказавшаяся впоследствии гениальной мысль. Он вызвал секретаря. Тот чуть ли не вполз, видя крайнюю степень отчаяния начальника, скромно замер у дверного косяка с самым покорным выражением на лице.
– Вот что, любезный, – голос начальника неожиданно оказался мягким и вкрадчивым, – а найди-ка ты мен телефон лесного кота. Немедленно!
Секретарь, зная, что с сумасшедшими лучше не спорить, смиренно подошел к столику, где лежал толстенный справочник «Вся Империя» за нынешний год. Начал листать и приговаривать по своему обыкновению:
– Ка… ,ке… ,кот… Есть, нашел! Кот лесной, ул. Павлова, 2а, тел. 88-88-88!
– Спасибо, любезный!
Сказать, что секретарь и его босс чуть не повалились друг на друга, значит не сказать ничего. Минут пять длился ужасный ступор, затем секретарь так же бесшумно уполз ,как и вполз, а Хольценбреннер ватной рукой начал накручивать диск.
На том конце ответили сразу. Очень приятный мужской голос сообщил, что господин Лесной Кот (как выяснилось из разговора – генеральный инспектор кавалерии) рад будет видеть у себя господина начальника охраны Императора хоть прямо сейчас, так как режим дня у господина Кота отличается от такового у людей.
Хольценбреннер распорядился подать немедленно к подъезду верблюда (охрана Императора комплектовалась исключительно верблюдами, чему начальник был безмерно рад, поскольку верблюд очень шел к его красной блестящей морде, по мнению самого начальника). Верблюд был подан, Хольценбреннер залез на него и поехал. Ехать оказалось недолго; сверившись по карте, начальник охраны очень быстро добрался до незаметного особняка с чугунными воротами, куда его беспрепятственно пустили, заранее предупрежденные о визите.
Дверь оказалась не заперта. Внутри обнаружились довольно скромные покои с висевшими по стенами батальными сценами, портретами полководцев и самого Императора в золоченой раме. Хозяин особняка бесшумно возник в образе огромного рыжего кота, очень упитанного и одетого в полный генеральский мундир.
– Мррра, – сказал кот. – Присаживайтесь, господин начальник охраны. Я так полагаю, дело безотлагательное? Вас не затруднит накапать мне десять капель валерьянки вон из той бутылочки вон в ту рюмочку?
Хольценбренер отрешенно выполнил просимое.
– Благодарю, – кот залпом выпил валерьянку и утерся лапкой. – Ну-с, млостивый государь, я вас слушаю.
Хольценбреннер, кашляя и заикаясь, изложил суть дела. Кот ходил около, мурлыкал, что-то напивал из старого репертуара группы «Кот в сапогах», потом присел и начал бить роскошным хвостом по полу.
– Я понял вас прекрасно, господин начальник охраны. Вам требуется мой ус, чтобы спасти государя Императора? Странное, однако, желание! Более бредовой ситуации я и представить себе не могу. С чего вы взяли, что это поможет? Кто вам сказал, что я соглашусь вырвать свой ус даже ради спасения нашего драгоценнейшего монарха? Может быть, вы сошли с ума, а я должен вам потакать? Впрочем, будь по-вашему – ус я вам дам.
Начальник охраны просиял.
– Только мне надо уединиться, дело куда как интимное и не терпит посторонних взглядов.
Начальник охраны не издал ни звука. Важно удалившись в ванную, кот очень скоро подобрал там валявшийся с незапамятных времен ус, выпавший у него и затерявшийся среди прочего мусора в дальнем углу.
– Вот, возьмите. И мой вам совет: не говорите никому, что вам он так легко достался. Придумайте что-нибудь, приукрасьте. В конце-концов, на кону жизнь Императора, не стоит рисковать своей ради его жизни, в этом пока нет необходимости! Всего хорошего!
На обратной дороге Хольценбреннера отпустило.
«Ишь, чего удумали – кот в генеральском чине! Их и людям-то не хватает. Подумать только – Генеральный инспектор кавалерии! От него, наверное, все лошади от испуга разбегаются на сто верст!».
Размышляя так, начальник охраны подъехал к правительственному особняку, в котором находился кабинет премьер-министра. Ему не терпелось передать драгоценную реликвию. Странная тишина и практически полное отсутствие света поразили его. Привратник молча кивнул ему и указал на лестницу, ведущую на второй этаж. Предчувствуя неладное, Хольценбреннер постучал было в дверь кабинета премьера, но поняв, что она не заперта, просто толкнул ее рукой. Внутри кроме самого премьер-министра никого не было. Сам премьер сидел в кресле и что-то быстро писал. Обернувшись на звук шагов, он взглядом попросил начальника охраны сесть. Закончив писать, премьер встал и сказал просто, как-то даже обыденно:
– Наш государь Император скончались два часа назад. Мир его праху! Простите, очень много дел. Что у вас?
Онемевший Хольценбреннер не знал, что сказать. Рука вертела золотой футляр, изготовленный накануне, в котором лежала ценнейшая, но уже не нужная вещь – ус лесного кота. Быстро овладев собой, начальник охраны все-таки промолвил:
– Скорбь наша, верных подданных, безмерна! (Снял треуголку и положил ее на изгиб локтя). – Но я исполнил приказ!
С этими словами он положил футляр на край стола.
Премьер-министр все понял и грустно улыбнулся.
– Увы, мой друг, теперь это уже не важно. Но я доложу о вашем рвении новому государю. Думаю, что он достойно наградит вас. Остается только пожалеть военного министра, ведь приказ он не выполнил. Впрочем. Как не выполнили его вы. Но вам его никто и не отдавал. В данном случае инициатива… полезна. Простите, но я занимаюсь организацией траурных мероприятий, еще очень много работы…
Радостный от того, что все-таки его труды были не напрасны (начальник польстился на награду) и печальный от непонятности теперь его положения, Хольценбреннер рысью выскочил на улицу. Верблюд вез его домой.
Утром, трясясь от страха, к премьер-министру пришел военный министр. Он полагал, что дни его сочтены и новый государь не простит мешкотности. Каково же было его облегчение, когда премьер-министр успокоил его, что новый государь благоволит всем, кто пытался спасти жизнь его отца: Арцту обещан новый стетоскоп (забегая вперед, скажем – доктор получил его из рук молодого Императора и немедленно продал, справедливо полагая, что два стетоскопа – уже перебор), Хольценбреннеру выписана щедрая денежная премия (отчего он месяц не просыхал), а ему, военному министру, пожалован высший орден Империи «За спасение Родины» (орден военный министр никогда потом не снимал). История умалчивает, доложил ли премьер-министр новому Императору, что ус находится у него, или выкинул никчемный предмет, присвоив себе золотой футляр… Так или иначе, кое о чем он все-таки доложил. Наградили ли его за это? Мы не знаем.
* * *
Покушав сметаны, Лесной Кот принялся мыть лапки. Наступала ночь, и, хоть Кот не признавал ночь и день, спать ложился он все же ночью. Сняв мундир и отстегнув саблю, Кот запихнул ее лапкой под кровать. Уютно свернулся клубочком, и, засыпая, подумал: «Ох, зажрались служивые, ох, зажрались!».
Шестеренке, ворочаясь на неудобной койке, испытывая голод и слыша урчание в животе, никак не мог уснуть по другой причине – его глодал вопрос: что же все-таки такое соя-кабуль?
19.02.2019 г.

Принято. Оценка эксперта: 25 баллов.

Вкус лапши


Соседка, встретив тётю Соню на рынке у прилавка, восхищается:

– Какую прекрасную курочку вы купили!

– Да, да, будет хорошая куриная лапша! – соглашается та и, подумав, что такая вездесущая дама ей будет полезна как источник информации, добавила: – Кстати, любезнейшая, приходите ко мне вечерком в гости – попробовать вкус моей лапши.

Соседка не заставила себя ждать и, посудачив допоздна, уже перед уходом осмелилась возмутиться:

– Я ухожу, а вкусна ли обещанная лапша или нет, так и не ведаю!

– Какие претензии, дорогуша?! – парирует Соня. – Ваши проблемы… У вас что-то со вкусом. Когда вернётесь к себе домой, снимите лапшу с ушей и попробуйте ещё раз.

Эту сказочку-анекдот придумала моя тётушка – добрейшей души человек, когда я спросил:

– Почему у Одесситов много весёлых еврейских историй, а у Биробиджан их нет?

Позже она повторяла эту байку неоднократно к подходящему для этого случая, заканчивая словами:

– Мышь, попавшая в мышеловку, может там скушать сыр, познав новые оттенки его его вкуса…

“Песочные часы” перевернулись. Зеркальное время перемен, а с ним приватизация – ваучеры и прочее… Я в полной мере ощутил оттенки вкуса, которые имелись в виду.

Принято. Оценка эксперта: без оценки.

Мир на руинах

Мир на руинах, здесь нет правды,
Любовь ради денег, стало модой ради,
Удовольствия и чувственных наслаждений
В бутике очередном,
Где шмот оденут раз,
И забудут про него потом,
Покупают и покупают люди всё,
Маркетинг делает дело свое,
Деньги транжирят ради еды,
Чтоб люди зависели от нее, увы,
Вся реклама в пользу одного,
Превратить человека в бездумное существо….

Принято. Оценка эксперта: 11 баллов.

Король ходит буквой «Г»

«Отче наш…
…и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукавого…»
Молитва Господня

В те времена, когда средняя зарплата граждан СССР составляла восемьдесят рублей в
месяц, пожилой шахматист в погожий летний вечер сидел в парке на скамейке и, не
дождавшись своего приятеля, обратился с предложением сыграть в шахматы к мужчине,
случайно оказавшемуся рядом.
– Какие ставки? – спросил тот.
– По рублю, а можно и вообще просто так, за спасибо, – ответил начавший разговор
пожилой человек.
– Я так и знал, что ставки будут смешные. Игра в шахматы гораздо примитивнее, чем
игра в карты! – смеясь произнёс собеседник.
– Прошу объясниться, любезнейший! – возмутился шахматист, намереваясь ударить
шахматами соседа.
– Во-первых, успокойтесь! Карты такого поведения не терпят. Во-вторых, судите сами,
– стал аргументировать оппонент, – в шахматах тридцать две фигуры, а карт минимум
тридцать шесть. Карты от шестёрки до десятки – такие же пешки в игре, валеты –
офицеры, тузы – ладьи, дамы – ферзи и короли – соответственно. Причём последних в два
раза больше, что значительно усложняет процесс борьбы, делая его азартным.
И в-третьих… вернусь к ставкам… разве кто слышал о сумасшедших шахматных долгах? А
рассказов о карточных долгах и следующих за ними драматических историях – не счесть!
– Позвольте… но в картах нет такой важнейшей фигуры, как конь. Его ходы всегда
неожиданны и отличаются коварством, – не унимался противник.
– Я так и знал, что вы так просто не сдадитесь, и поэтому, как знаток карточной игры,
поясню, что сходить коварно, как конь буквой «Г», может любой катала! – торжествующе
закончил речь шулер.
– Сдаюсь. Мат, – пробормотал пожилой шахматист, почесав затылок, как это иногда
делают первоклашки…
Такую сцену я мог бы увидеть в Таврическом саду в Ленинграде, когда проводил там
по много часов, играя в шахматы. Вспоминая те годы, я написал эту сказочку для ситуации,
когда искушение игрового бизнеса манит к себе, чтобы помнить: король азарта в
любой момент может сходить буквой “Г”!

 

Принято. Оценка эксперта: 14 баллов

Краткая история России двадцатого века

Жил – был лось Правды.
Жевал кору Кривды.
Надоело, выплюнул жвачку.
Она ожила и стала крошкой Достоверностью.
Сам лось погиб из за жажды по справедливости,
на его место встала шикарная девушка Ложь.
Ложь постарела и ослабла,
её прогнала тётя Бездуховность.

Божья справедливость

Смотрит на меня впалыми глазами старушка и рассказывает:
«Как осадников вывозили, я молодая была, беременная. А они сидели голые, босые на возах. Ноябрь месяц. По шесть детей cемьях. Матки с младенцами. Что в руки взяли, то взяли. Ничего им брать не разрешали. Я переживала очень. Плакала… Хоть и чужие – плакала. Из-за этого и сынок у меня больной родился. Из-за нервов. Что видела это. А жизня у меня хорошая. Хорошая жизня…»
Вздыхает. Продолжает:
«В девяностые восстановили церковь. Денег дала «заграница». В войну разбитая была. Говорят немцы разбомбили. Какие немцы. Наши. Немцы уже ушли отсюда, а они бомбили. И так ловко, именно в церковь чтоб попасть. И костёл также. Немцев уже двое суток как тут не было. Что они, не знали что ли. А в саму войну и богослужения шли. И молились. А как разбомбили, так стояла посреди города развалина. Хорошо ещё, что не сделали так, как с Собором. Тот в 60-е годы ХХ ст. взорвали и разобрали. Ну так о чём то я. Кое-кто из местных стал брать себе кирпич на стройку. Кто на подвал. Кто на сарай. Один очень пронырливый был. Сосед. И подвал себе сделал, ну прямо бомбоубежище. И всё из кирпича церковного, разбирал потихоньку стены. Жил около церкви. Носил кирпичики, выковыривал. Только когда в церкви новой, восстановленной зазвонил первый колокол, его аккурат и схватило. Да так, что другой раз в церкви уже по нём звонили. Божья справедливость».

 

Принято. Оценка эксперта: 28 баллов

Ночной кошмар

Ужас начинался ночью. Выступал липким потом на теле, заставлял сердце прыгать в неровном ритме, сводил судорогой ноги. Арина сжималась в комочек, куталась в одеяло, находясь в полусне-полуяви, окруженная бредом и галлюцинациями.

Это началось сразу после того, как он ушел. Арина очень любила своего мужа, любила так, как умела. Да только видимо плохо умела, раз он не выдержал такой вот ее любви. Да, ревновала. К каждому объекту женского пола. Даже к его собаке. Да, устраивала истерики. По поводу и без. Потому что личность она такая – творческая, неоднозначная, подверженная перепадам настроения. Да, не встречала его с ужином после работы, не стирала и не гладила ему рубашки, не содержала дом в идеальной чистоте. Она современная женщина, к тому же творческий человек. Она не могла позволить себе тратить драгоценное время своей жизни на быт, на рутину, на бессмыслицу. И ведь он принимал ее такой, любил, даже обожал, носил на руках, уважал ее самобытность и личное пространство, терпел ее капризы и вспышки гнева. А однажды утром, после очередного скандала, когда он пришел домой слишком поздно (Арина даже слушать не стала про его совестливые доводы, как он развозил всех коллег по домам после корпоратива)– она нашла лишь записку на кухонном столе: «Я  ушел.  Жить с тобой невозможно».  После она еще бегала и проверяла все шкафы на наличие его вещей, надеясь, что вечером-то он точно придет. Но вещей не было. Когда он только успел их собрать? Хотя было-то их не так много…

Вот сразу после этого события начался ужас. Днем Арина еще могла как-то существовать, наверное, ее грела надежда, что он придет, обязательно придет, соскучится, ведь он же ее любит! Она даже умудрялась работать, писала многословные тексты о разбитом сердце, несостоявшейся любви, мужиках-сволочах, об одиночестве, она уже причисляла себя к воинственной армии феминисток, независимых женщин, сильных и умудренных жизненным опытом. Но ночью… Ночью она оказывалась беззащитной перед своей утратой. Она была одна. В этой постели. В этой квартире. В этом мире. Абсолютно одна. НИКТО. НЕ. СПАСЕТ.

Арина лежала с зажмуренными глазами. Она ни за что не откроет их. Не будет смотреть кто так шаркает возле ее кровати. Кто шипит, фыркает, учащенно дышит. Кто тяжело топает ступнями по всей квартире. Падает, грохочет, роняет вещи. Но это было еще не так страшно. Страшнее всего была тишина. Зловещая. Черная вакуумная тишина. Арине казалось в такие минуты, что она умерла. И страшно было не то, что она умерла. А то, что ждало ее после смерти. Она ощущала как вокруг нее стоит толпа. Молчаливая, осуждающая и чего-то ожидающая толпа. Кто, почему, зачем? Она уже хотела открыть глаза, да не могла, она была словно окутана коконом неподвижности. Отчаянно пытаясь проснуться, она боролась со своим телом, как ей казалось, целую вечность. Наконец ей это удавалось. Она соскакивала с постели с победоносным воплем. Потная, обессиленная она уже не ложилась. На часах обычно доходило пять утра. Кофе. Душ. Компьютер. Снова кофе. Тексты. Длинные тексты. Слова, слова, слова. Смыслы. Кофе. Кофе. Голова кружилась, Арина очень хотела спать, но еще больше ей хотелось умереть. Но не так, как там – во сне это бывает. А так, чтобы ничего не чувствовать, не ощущать, не понимать. Вот странность, люди надеются на жизнь после смерти, а она надеется, чтобы этой жизни после смерти ни в коем случае не было. В итоге, не выдержав, Арина принимала несколько таблеток снотворного и спала беспробудно часов до четырех вечера.

К счастью, Арина была не так одинока, как ей это казалось. У нее были любящие родители, заботливый брат. А вот друзей, и, правда, не было.  Только лишь знакомые, приятели и приятельницы, с которыми можно повеселиться. Но сейчас Арине было не до веселья, поэтому и приятели-приятельницы испарились все до одного. Родители, видя нездоровое состояние балованной и любимой дочки, силой потащили к психиатру. Наркологу. Экстрасенсу. Ничего не помогало. Ночные ужасы не прекращались. Арина горстями пила таблетки, окропляла квартиру святой водой. Все те же шарканья вокруг кровати, грохот падающих вещей, тишина, осуждение молчаливой толпы…  И когда Арина была уже на грани безумия и нервного истощения, она поняла – остается только последнее средство – позвонить ему. Переступить через свою привычную роль гордой и независимой девушки. «Пожалуй, глупо быть гордой, но мертвой» – в отчаянии подумала Арина и набрала его номер.

-Привет, Ариша! – неожиданно приветливый его голос наполнил надеждой.

– Привет. Возвращайся – Арина чувствовала, что вот-вот разрыдается.

– Вернусь только тогда, когда ты научишься любить – уже грустно добавил он.

– Но я люблю, люблю! – вырвалось криком.

– Любишь только одну себя – последовал его спокойный ответ, –  Я слабо верю, что ты изменишься, ведь любить в твоем понимании – значит брать, требовать, ожидать. А ведь любовь – это отдавать, делиться, жертвовать. Да поможет тебе Бог, Аришенька – в трубке мелодично зазвенели гудки.

«Да поможет тебе Бог???? С каких пор он говорит о Боге???» – Арина ничего не могла понять, сбитая с толку неожиданным пожеланием. В ее груди закипала злость: бросил ее, оставил на растерзание ночных кошмаров, а сам о Боге говорит, чудак!!! И тут вдруг она вспомнила чему он ее учил когда-то… Она и позабыла… Как же он говорил: «Там, где есть любовь – нет страха. Любовь, как фонарь, освещает тьму. Страх рассеивается». Вот же где разгадка…

Наступила ночь. Как всегда – неизбежная, черная, зловещая. Арина словно проваливалась в глухую яму, погружаясь в полудрему. Ага, конечно, вот опять начинается… Шарканье вокруг кровати. Учащенно дышит. Сопит, фыркает, словно сдерживается от гневного приступа. «Я должна это прекратить! Лучше сразу умереть от испуга, чем терпеть все это… Любовь рассеивает страх… – Арина судорожно пыталась вернуть себе состояние озарения, которое случилось у нее после разговора с ним, – Я представлю что тот, кого я увижу – мой друг… Я пожелаю ему добра…». От этих мыслей как-то полегчало на душе. И… она резко открыла глаза. То, что она увидела – испугало ее до такой степени, что кажется – моментально заледенели все клеточки ее тела, сердце упало куда-то глубоко и надолго, резко подкатила  тошнота, и, наверное, Арина рухнула бы в обморок, если бы не лежала на кровати. Что же она увидела? САМУ СЕБЯ. Себя, но такую страшную, что она и подумать не  могла, что она может быть такой. Глаза навыкате, губы плотно сомкнуты, волосы свисают грязными сосульками, кисти рук сжаты в кулаки, вся она сгорбленная, неряшливая, просто отвратительная! Лицо и фигура двойника Арины источала гнев, выкатившиеся глаза были словно налиты кровью, а кулаки то агрессивно вскидывались вверх, то безвольно повисали вдоль тела. Двойник не замечала настоящую Арину, как будто ее тут вовсе и нет. Поэтому Арине не пришлось улыбаться и выдавливать из себя дружественность. Зато она вдруг стала узнавать себя в этом жутком видении. Сколько раз она так сотрясала кулаками в своих эгоистичных истериках, портя всем нервы. Неужели в своих вспышках гнева она была  такой страшной???

Арина, позабыв о страхе, вся сосредоточившись на новом открытии себя, соскочила с кровати и направилась в комнату, откуда, как обычно доносился грохот падающих вещей и топот ступней. Ну, конечно, и там была она – уже немного другая, чем первый двойник, но тоже она. Без труда, Арина узнала в этом призраке, фантоме, или как его еще назвать, она не знала, – себя в приступе ревности. Этот двойник был все-таки чуточку красивее, чем первый, но не менее ужасающий. Глаза сверкали злобой и безумием, а из рта… стекали красные струйки крови. Губы изгибались, словно извергая беззвучные проклятия. Волосы растрепанные, черные длинные ногти, тощая жилистая фигура. Это чудовищное подобие Арины словно в приступе безумия раскидывала вещи по всей комнате, топала босыми ступнями и размахивала тощими руками с крючковатыми пальцами, как будто пытаясь поймать жертву в свои удушливые объятия. Арина схватилась за голову, ее заполнило отвращение к самой себе – вот какой она была, когда изводила его своими необоснованными приступами ревности. Уродливая ревнивая тварь! – крикнула она скорее самой себе, чем тому мерзкому видению, метающемуся по комнате. Ее пронзительный крик  отрекошетил сразу от всех четырех стен и вернулся бумерангом ей в голову, пронзая острой болью. Арина застонала и зажмурилась, переставая чувствовать пол под ногами. Все закружилось, завертелось, зашумело, зашипело, зазвенело; вот-вот и голова ее взорвется, как атомная бомба.

Резко наступила тишина. Арина вдруг обнаружила, что лежит. Она не торопилась открыть глаза, она снова боялась. Опять возникло это жуткое ощущение толпы, плотным кольцом окружившей ее. Она ощущала на себе пристальные взгляды сотен глаз, а главное – это гнетущее ощущение молчаливого осуждения… Ну что за бред… Она просто лежит в своей кровати, она видела во сне кошмары про своих двойников, но сейчас-то она проснулась, и лежит в пустой комнате. «Сейчас я открою глаза и посмеюсь над своими страхами» – старательно убеждала себя Арина.  Лучше бы она не открывала глаз. То, что она увидела – лишало последней надежды на реальность происходящего. Кажется, что от охватившего ее ужаса, она перестала дышать. Только стук сердца гулко отдавался в висках.

Арина увидела себя… лежащей в гробу. В белых одеждах, в белом гробу. В ногах – красные розы. А вокруг плотным кольцом стояли люди. Только лица у них почему-то были бесцветные, словно они сами мертвецы. Сотни незнакомых лиц. Арина потеряла возможность двигаться. Она не могла пошевелиться, только в безумной панике прыгала взглядом с одного лица на другое. Хотя нет… подождите… это были не такие уж и незнакомые лица. Вот стоит ее коллега, о которой она распустила сплетню, добившись увольнения конкурентки в карьерном росте. А вот тот мальчик, который так долго и упорно ухаживал за ней, надеясь на ее расположение, а она его жестоко разыграла. Слышала, что он пытался резать вены, но ей это было тогда совсем не интересно. Какой-то старик… неужели тот, которого она здорово отхамила в переходе? А вот матери с младенцами на руках, грустно на нее смотрящих. Неужто те, которых она называла самыми нехорошими словами за то, что детей нарожали, а потом жалуются как жить тяжело? Как много людей… Лиц большинства из них она не помнила, но к ней закрадывалось тяжелое интуитивное чутье, что со всеми она когда-то сталкивалась… И сталкивалась нехорошо, обижая этих людей. И вдруг она увидела его – такого родного человека. Вот уж кого она обижала долго и систематично. И все ей прощалось. Как он мог терпеть ее, прощать, любить?… «Любить – значит отдавать, делиться, жертвовать» – возникла в памяти его фраза. Липкий ледяной пот выступил по всему телу от осознания собственной ужасности. Арина перевела взгляд и увидела своих родителей и брата. Они смотрели на нее нежно и печально. И их она обижала, изводила своими капризами с самого рождения, никогда не благодарила, а только требовала, требовала, требовала… А они, чудесные, продолжали ее любить, помогали во всем, поддерживали… Из глаз Арины хлынули горячие слезы, ей так было стыдно перед всеми этими людьми, что захотелось исчезнуть, самоуничтожиться, понести наказание за все плохое, что она сделала. Она закрыла глаза и приготовилась умереть. Ее наполнила небывалая благодарность, которой она никогда прежде не испытывала. Как хорошо, что она умрет и не будет больше никому причинять зла. Мир станет лучше. Спокойствие и даже умиротворение разлилось по всему телу. Арина мерно погрузилась в бессознание.

Что это? Где это она? В аду не может быть так хорошо, как ей сейчас. Ей тепло и уютно, ее кто-то крепко обнимает. Она немножко разжмурила глаз и через щелочку век увидела свою комнату, солнечный свет, пробивающийся через занавески. Она дома??? Да, лежит в своей постели. И ее обнимает.. Он!

– Ну, вот и проснулась! Детка, прости меня, я не знал, что ты так себя извела, мне звонила твоя мама, рассказала о твоем состоянии. Я пришел утром, а ты спала и кричала во сне, у тебя был большой жар, – убаюкивая в своих объятиях, объяснял он.

– Господи, спасибо, – тихо прошептала Арина, уткнувшись в грудь своего мужа.

 

Принято. Оценка эксперта: 22 балла

Яблочный пирог

Он стоял на крыльце подъезда и щурился от весеннего солнца. Как обычно, облокотился на свою палочку (с тех пор как он сломал ногу, он с ней не расставался) и надвинул свою черную вязаную шапочку на уши. Марина, с замирающим от нежности сердцем, отметила его бледность и призрачную синеву под глазами. «Здравствуйте» – прошептала она и юркнула мимо него в подъезд. Не заметила как поднялась до своей квартиры. Припоминала лишь его изможденный и уставший от весны вид. Она очень его любила. Любым: по-весеннему изможденным, опирающимся на лакированную палочку, грустным и задумчивым, сдержанным, молчаливым. Или напротив – оживленным, веселым и улыбающимся (хотя всегда улыбка его была нежна).

На кухне Марина налила себе горячий чай. Взяла кружку в руки, да так и забыла отхлебнуть из нее – задумалась. Сердце ее все настойчивее требовало любви и изменений в собственной судьбе.

Жизнь ее была бедна на события и происшествия. Так как Марина была робкой и застенчивой девушкой – знакомиться с людьми было для нее всегда невыносимой мукой. Потому и получалось, что друзей у нее не было. Работа ее была тоже более чем скромной – продавщица в крошечном хлебном отделе продуктового магазина с мизерным ассортиментом.  Выходные она обычно проводила дома за чтением книжки или просмотром слезливой мелодрамы – на месте главных героинь она представляла себя.

Когда Марина вспомнила о чае – он уже остыл. Она сделала глоток и поморщилась. Вылила содержимое кружки в раковину и вновь задумалась. Сегодня выходной и Марина совсем не знала чем заняться. Она только вернулась из продуктового магазина – затарилась провизией на выходные. А день еще только начинался. Ах, ну чем же заняться… Марине хотелось чего-то дельного, настоящего, каких-то приключений, эмоций, чувств. Ну, неужели опять весь день сидеть за книжкой или просмотром глупого фильма?! Марине стало так грустно, что на глаза даже навернулись слезы.

Она подошла к окну и выглянула во двор. Он сидел на лавочке под березой. Совсем один. У Марины опять сжалось сердце от волны теплой нежности. Ах, ну как же быть… Лицо Марины только сжалось в плаксивую гримасу, как ее озарила идея.

Она оживленно вернулась к кухонному столу и с энтузиазмом принялась разбирать пакеты с продуктами. Как хорошо, что она не забыла купить муку! Она улыбнулась и даже попробовала промурлыкать себе под нос какую-то знакомую песенку.

Итак, взять глубокую емкость. В нее разбить несколько яиц, залить молоком, на глаз сыпануть сахар (побольше) и соль (поменьше). Не забыть щепотку соды. И еще обязательно – чуть ванилина и еще чуть-чуть корицы. Марина пела почти что громко. Настроение ее значительно улучшилось, и она знала, что если настроение хорошее – то пирог обязательно получится вкусным – и от этого ее настроение становилось еще более радужным.

Пока нагревалась духовка, Марина нарезала тоненькими ломтиками свои любимые зеленные яблоки. Нарезанные дольки она аккуратно высыпала на уже раскатанный пласт теста, выложенный на противень, который в свою очередь был густо смазан маслом (на сей раз Марина решила использовать растопленное сливочное масло).

Ну вот, кажется, все. Осталось дождаться созревания пирога в духовке. Марина глубоко вздохнула, почувствовав, что с каждой минутой сердце ее бьется быстрее.

Она прошла в комнату. Внимательно посмотрела на себя в зеркало. Да, еще молодая и потому симпатичная (Марина никогда не обольщалась на свой счет). Она сняла с волос заколку, рассыпав каштановую массу по плечам. Взбила их руками – так лучше. Косметикой Марина обычно не пользовалась, но на особый случай у нее была припасена тушь для ресниц. Марина осторожно открутила колпачок и, широко открыв глаза, принялась проводить щеточкой по ресницам. Так, сначала нижние ресницы, потом верхние – это она помнила. Закончив, поморгала, похлопала черной густотой. Вроде ничего – ухмыльнулась она собственному изображению. А что же одеть? Нужно что-то такое – вроде бы и простое, не вычурное, но и что-то милое, слегка нарядное. «Слегка нарядное» – повторяла Марина, роясь в шкафу. Вот, то, что надо – расклешенная юбка до колен – в синих квадратах и в белую полоску, и голубая блузка, почти что рубашка. Ах, надо бы белую рубашку – так было бы наряднее! Но ничего, голубая – тоже хорошо.

Вот пирог стоит уже на столе и отпаривается под двумя полотенцами. Так будет мягче – прошептала Марина и судорожно провела руками по фигуре – вроде сидит все гладко и аккуратно.

Вновь подошла к окну – он все еще был во дворе – медленно прохаживался туда-сюда, опираясь на палочку. Волнение Марины было так велико, что задрожали руки, и горло пересохло. Боясь долго раздумывать, чтобы не передумать, Марина почти что бегом выбежала в прихожую и судорожно натянула на себя пальто.

Она опять не помнила подъездные лестницы и перила. Вот распахнулась входная дверь, и Марина вышла во двор – залитый весенним солнцем и чуть подмороженный утром. Время словно стало резиновым – все замедлилось и замерло. Марина слышала только стук собственного сердца, которое стучало в животе и висках. Ватными ногами она подходила все ближе к нему.

– Здравствуйте еще раз, – улыбнулась Марина, с ужасом чувствуя, что ее улыбка получается напряженной и натянутой.

– Здравствуйте, – тихо и немного удивленно ответил он.

– Мы соседи с вами… – начала Марина ужасно волнуясь, не осмеливаясь смотреть слишком прямо в его глаза, – эээ… знаете, мне нужна ваша помощь… то есть не помощь, а…

– Да… да…, – пытался подбодрить Марину сосед участливым поддакиванием.

– Ох, как же объяснить вам? – в ужасе воскликнула Марина, понимая, что никак не может сформулировать свои расстроенные от волнения мысли.

– Случилось что-то? – нежно спросил он.

– Нет, не случилось, – наконец-то искренне улыбнулась Марина, поняв всю глупость собственного волнения, – может быть, вы зайдете ко мне в гости на яблочный пирог? – и, увидев округлившиеся от удивления глаза соседа, добавила, соврав – у меня сегодня день рождения…эээ…а компании нет…

Он улыбнулся. Именно так, как особенно любила Марина. Ах, значит – он согласился!

Вместе они поднялись до квартиры Марины. Пока она открывала дверь, у нее ужасно тряслись руки, и только одна мысль крутилась в ее голове: «Только бы Он не заметил!!!». Зашли в квартиру, молча разулись, сняли верхнюю одежду.

– Проходите, пожалуйста, – сделала пригласительный жест Марина.

– А знаете, я до сих пор не знаю как вас зовут, – виновато улыбнулся он, – мы ведь только год как здесь живем.

– Меня Марина зовут, – ответила Марина, мучительно соображая – кто это «мы».

– Очень рад знакомству. А я – Роман, – продолжал он улыбаться.

– И я рада. Вы проходите, – ответно улыбалась Марина.

На кухне Марина засуетилась, захлопотала, стараясь одновременно разлить чай по кружкам и нарезать дивно пахнущий пирог. Роман с улыбкой наблюдал за ней, отчего Марина ужасно сковывалась и робела.

– А ведь у вас день рождения! – вспомнил он, – поздравляю вас!

– Спасибо, – застенчиво заулыбалась Марина.  Она наконец-то закончила свои хлопоты, и устало присела на стул, напротив него. Ей по-прежнему было страшно прямо смотреть на него. Сердце как-то гулко ухало куда-то в живот. Ей не верилось, что вот  – ОН – такой близкий и доступный сейчас. Неужели это ОН? Он, о котором она думала весь этот год? Он, который казался ей таким недоступным и далеким? Ох, сердце затрепетало от пьянящего осознания собственного счастья.

– Глупо так вот получилось – день рождения и не пришел никто, заняты все видимо, – только чтобы заполнить паузу заговорила Марина.

– Да, день рождения часто оказывается самым грустным праздником, – задумчиво произнес он. Марина подняла на него глаза, и спина ее покрылась капельками холодного пота – так он был божественно красив.

– И все же, не стоит грустить, – оживился он, – ваш пирог стоит того, чтобы все, кто им угощается – стали счастливыми.

– Ах, ну что вы, – засмущалась Марина, – может быть еще?

– Не откажусь, – улыбка Романа была доброй и нежной.

В итоге они съели весь пирог (Марина уже чувствовала, что вот-вот лопнет – так она объелась, но продолжала есть, чтобы продлить эту сказочную трапезу с Ним) и выпили по три кружки терпкого чая. Их беседа порой не клеилась, а обрывки фраз повисали в воздухе, но главное – он был так добр к ней, а она была так счастлива оттого, что он рядом. И, наверное, это чаепитие могло продолжаться вечно, если бы не…

-Мне, к сожалению, пора, Марина, – грустно улыбнулся Роман.

-О, да… не смею задерживать…, – ужасно смутилась Марина.

Они одновременно встали из-за стола, и оказались очень близко друг от друга – так близко, что Марине можно было только чуть-чуть наклониться к нему и… поцеловать.  У нее так закружилась голова от этой дерзкой мысли, что она зажмурилась и замерла на месте.

-Что-то не так? – нежно спросил он. Ой, его дыхание долетело до ее щеки и защекотало кожу теплом. Она глубоко вдохнула в надежде поймать его выдох. Сейчас она его поцелует – иначе невозможно! Марина резко, со смелостью распахнула глаза, сейчас она его… Роман смотрел на наручные часы и слегка хмурился. Взглянул на Марину и уже тверже сказал: «Мне действительно пора. Спасибо вам большое за празднество вашего дня рождения. Мне было очень приятно с вами». Он опять улыбнулся. Все так же нежно. Но уже как-то… отстраненно. Сердце Марины упало в пятки и там же разбилось вдребезги: «Я ему не нравлюсь!!!».

Марина уже не помнила как плелась за ним в прихожую – он безнадежно уходил. Вот он накинул свою черную куртку, смял вязаную шапочку в руках и схватил лакированную палочку. Еще пара шагов до порога. Он неожиданно обернулся, опять улыбнулся так нежно, что душа Марины заходила ходуном, и произнес с воодушевлением:

– А знаете, Марина, вам обязательно нужно познакомиться с моей женой.  По части пирогов – она такая же мастерица, как и вы. Думаю, вы найдете много общего. Заходите к нам, пожалуйста, в 65 квартиру, хорошо?

– ммм… хорошо…, – беззвучно выдавила из себя Марина, остолбенев.

– Вот и славно. Всего хорошего. И с днем рождения! – радужно улыбнулся он на прощание, вышел за дверь и притворил ее за собой.

«Вот и славно» – как эхо отозвалась Марина, будучи в полном одиночестве. Она механически прошла в кухню, убрала со стола и вымыла посуду. Потом она сняла свой наряд и облачилась в привычный махрово-линяло-розовый халат. Села на диван и включила телевизор. По четвертому каналу как раз показывали мелодраму: «Одиночество любви». Марина с деланным вниманием уставилась в светящийся экран. Но увидеть ей ничего не удалось, ибо глаза застелила пелена горьких слез.

И вот, Марина рыдает – рыдает громко и обильно, растирая черную тушь по щекам.

 

Принято. Оценка эксперта: 22 балла

Нет утешенья ни в ком

Доброе утро, Сереженька! – это первое, что произносит Элина, когда просыпается. Она тянет тонкие руки к портрету белокурого молодого человека, который стоит в рамке на прикроватной тумбочке. Мгновение смотрит, улыбается и бережно возвращает портрет на место.

…Улыбнулись сонные березки,

Растрепали шелковые косы.

Шелестят зеленые сережки,

И горят серебряные росы… – шепчет девочка, распахивая окно. В комнату врывается свежий майский воздух, от которого кружится голова… Элина глубоко вдыхает его и чувствует себя наполненной влюбленностью в это утро, в этот воздух, в Сереженьку, в жизнь…

Портфель до приятности легкий – уроков почти не задают, программа за год уже пройдена и учебники не требуются – девочка размахивает им, а в голове подпрыгивают слова:

…Черемуха душистая

С весною расцвела

И ветки золотистые,

Что кудри, завила…

Однако в школе настроение Элины упало. Здоровенные дылды-десятиклассники били друг друга по головам портфелями, девчонки-одноклассницы шушукались и хихикали, сплетничая. Достойных людей рядом не было – печально констатировала факт наша героиня. Остается одно – закрыть глаза и вспомнить строчки:

…Нет утешенья ни в ком.
Ходишь едва-то дыша.
Мрачно и дико кругом.
Доля! Зачем ты дана!
Голову негде склонить,
Жизнь и горька и бедна,
Тяжко без счастия жить…

После уроков – куда податься? В библиотеку! По дороге съесть пломбир за 19 копеек, беспечно размахивая пустым портфелем. Настроение понемногу улучшалось. Взять новый томик стихов, и пойти домой – читать, читать, читать. Мечтать, мечтать, мечтать…

Мои мечты стремятся вдаль,
Где слышны вопли и рыданья,
Чужую разделить печаль
И муки тяжкого страданья.

Я там могу найти себе
Отраду в жизни, упоенье,
И там, наперекор судьбе,
Искать я буду вдохновенья.

– Элькаааа! Элькааааа – крик под окном Элины заставил ее очнуться – она задремала над книгой у себя в комнате.

Распахнула окно. А на улице, оказывается, льет дождь. И опять этот Бузмакин, и дождь ему не помеха. И, спрятав свое истинное поэтическое лицо, она отрывисто и как можно грубее откликается: «Чего тебе, Бузмакин?».

Он нахально жмурит один глаз, слизывает капельки воды с растянутых в глупой улыбке губ и орет: «Гулять идешь?». «До чего же он противен» – с тоской думает Элина, с безнадежностью оглядывая его растрепанные черные волосы, вытянутые на брюках коленки и руки в ссадинах. «Нет» – бросает она и захлопывает окно. И пока захлопывает, еще услышит: «Ага, может еще Есенин из мертвых восстанет и позовет тебя гулять». Элю эти злые слова задевают до слез. Они сами по себе ручьем катятся из глаз – застилая водой все вокруг.

Слезы… опять эти горькие слезы,
Безотрадная грусть и печаль;
Снова мрак… и разбитые грезы
Унеслись в бесконечную даль.

Она кинется к портрету любимого Сереженьки, прижмет к груди, свернется калачиком на кровати и будет долго плакать, а на душе будет сладко, нежно, тревожно, как это бывает только в пятнадцать лет.

 

Принято. Оценка эксперта: 23 балла

Кирпичи

Май…
Маячит в памяти свежесть воздуха.
Та самая послеапрельская свежесть – холодок.
Когда над ещё чуть зелёной от травы землёй,
не стоит летнее удушье,
когда на узких листиках приболотного осота
уже греют свои тушки жуки – долгоносики,
когда везде где ни окинешь взглядом, на опушке лесов
зимние скелетики деревьев покрылись салатной дымкой свеженьких листиков.

И вот идёшь по весенней распутице сельской квазидороги, распатронивая энергию
и время ожидания чудес природных,
и приходишь…
Правильно, любая сельская дорога неизбежно приводит
к деревне.
К деревне – тупику.
То есть к деревне,
дальше коей никакойским образом ни пройдёшь,
и ни проедешь.
Везде на Руси есть деревни – тупики.
Остановлюсь же на частном случае,
то бишь на описании пути к деревне Горки в одной из областей России,
что является “подбрюшьем” столицы.
И таки идёшь по квазидороге к этим Горкам,
поднимаешься в горку с уклоном дороги под 45 градусов, и копытишься по ухабам дальше по полю.
И…
И через шесть метров после подъёма натыкаешься на глубокую яму на дороге.
Яма глубокая, глубиной до 80 сантиметров,
длиной полтора метра, и шириной в метр.
Её взгоргулили – накопали ещё в советские времена
тракторами К – 700(Кировцами).
Когда возили с поля убитый комбайнами – косилками клевер.
Сейчас по этой яме проезжают даже легковушки.
Ибо она замощена – закидана кирпичом.
Старым ДОРЕВОЛЮЦИОННЫМ кирпичом!
Дореволюционный, то есть кирпич, произведённый до 1917 года, весьма отличается от современного кирпичикуса!
Даже молотком не шибко расшибёшь старый кирпич.
Да, и размером он порой в полтора раза больше современного!

Конечно, понимаю, что дачникам – москвичам необходимо было ездить до своих дач, и они этот кирпич вынули из заброшенных фундаментов бывших домов ныне тихо умирающей деревни.
Всего два жилых дома с усадьбами в деревне ныне,
в которой во времена правления Романовых было более
двадцати жилых крестьянских домов…
Но парадокс не в этом запустении,
а в том, что по этой яме дачники возят современный кирпич для своих построек!
Современный, весьма хрупкий кирпич возили в деревню, в коей, если насобирать весь добросовестно сделанный кирпич из фундаментов заброшенных усадеб, то вполне могли обойтись без заказа грузовика с нынешним кирпичом – хрупкостью.
Парадоксус однако)))

Вот такое вот повествование, драгоценные и любимые мои либералы, либералки, либерятки, либеряточки,
и либерятчуки. 🙂
Одним словом, учитесь тому, как из первой увиденной на дороге кучи мусора можно сделать целое гнуснячностное воззвание к проявлению  хозяйственности на селе!
А сколько подобного можно накавказить в городе!
Выходишь с утра на работу, подходишь к автобусной остановке и видишь, что мусорный бачок валяется на боку, а мусор из него раскидан по остановке!
Так, вместо того, чтоб собрать мусор в бачок, и поставить его нормально,
надо с плохим настроением прийти на работу,
сесть за компьютер,
и создать гневно – требовательную петицию,
или рассказ написать про то,
что дворники – таджики – лентяи
по утрам не убирают мусор,
поскольку платят одну пятую от зарплаты,
коя прописана в ведомостях управы,
а четыре пятых зарплаты раздербанивают меж собой глава управы и его замы!
Вот это будет чётко, и по либеральному справедливо!
Так что вперёд, моя любимая либеральная общественность!
🙂

 

Принято. Оценка эксперта: 23 балла

МИСК

Заметка

Шустро миска меняет прописку! Ныне как каска защищает фашистку, завтра она, – НЛО, – подметёт небо,
послезавтра чан для хлеба. Почти также и человек.
Утром торговец – грек, днём воюет варяг, вечером им лакомится червяк. Но в отличии от миски в человеке мнётся мрак!

Квалификация

Заметка

Поэт – морда,
кою периодически посещают мысли – стихи гениальные.

Поэтик – начинающая морда с постоянным желанием что нибудь срифмовать.

Поэтюк – переросшая мордасина,
пишущая рифмованные отвратительности,
но считающая себя на уровне поэтов – гениев.

Поэтюкоид – заслуженный поэтюк с правом критика.

P. S. Не слишком пошло, господа и дамы?
🙂

План публикования стифунделей

Заметка

Как говорится, и не говорится, лето красное минуло,
на сайты Горского Дева потянуло.
Пооттоптав кедами поля и леса,
набил маленькую память простенького мобильника
26 стифунделями.
И всё бы хорошо,
но неистребимая жажда прославиться
у бездарного Горского победила,
и он решил их публиковать,
а поскольку самый первый и важнейший сайт, –
это сайт Дуэлит,
то и публиковать стифундели будет в порядке их написания,
то бишь с мая по октябрь.
И, к несчастью для читателей Дуэлита,
этот горделивый Горский решил
выставить ещё и три рассказика.
Так что…
Мужайтесь, крепитесь, и набирайтесь терпением,
многоуважаемые и талантливейшие читатели!
🙂