Я на сказки гляжу с опаской,
Не ищу говорящих зверей.
Я стараюсь не верить сказке,
Потому что в жизни – добрей.

Что творится по воскресеньям
В этом сказочном злом лесу!
Красной Шапочке нет спасенья.
Колобок ждет свою лису.

А над лесом, ругаясь жутко –
Только листья сыплются вслед –
Гуси-лебеди мчат малютку
К старой ведьмище на обед.

Я боюсь этих глупых сказок,
Не поймешь в них – где явь, где сон.
Злобен леший в своих проказах
Жрет девицу седой дракон.

В жизни проще. Своей дорогой
Свой волшебный сюжет течет.
Красных шапочек в жизни много,
Ну а волки –
наперечет.

В некотором царстве-государстве
Сильно обижал честных людей
Злой разбойник редкого коварства –
Вовсе натуральнейший злодей.

Но поймали злыдня. Безотрадно
Закатилась, знать, его звезда.
Сам король, Гаврилло кровожадный
Был главой сурового суда.

Повелел придумать казнь такую,
Чтобы страх нагнать на весь народ,
Чтобы знал преступник – чем рискует,
Коль на злодеяние пойдет.

Говорят советники: пустое.
Казнь придумать – трижды наплевать.
Знамо дело, дыбы он достоин,
А потом велим четвертовать.

А не так – изжарим в постном масле,
А не то – распялим на бревне.
Чай у нас палач – такой уж мастер…
Но сказал тогда Гаврилло: «Нет!

Казнь придумать надобно такую,
Чтобы страшно стало самому.
Поглядите, как злодей ликует,
Ваши муки – семечки ему».

Встал тогда библиотекарь с места,
На других он смотрит с торжеством.
Сборник сахалинской поэтессы
Где-то отыскался у него.

Рек он: «Сборник сей сильнее пули
И надежней даже, чем кинжал.
Три министра от него свихнулись,
А четвертый в Индию сбежал.

Пишет – лишь теперь живет со вкусом
И свободен от кошмарных дум,
Потому – кругом одни индусы,
Что по-сахалински – ни бум-бум.»

Так сказал. И на алтарь судейский
Книгу эту положил. И вот
Кончился тогда покой злодейский,
Кинуло бандита в смертный пот.

И повелевает суд суровый,
Чтобы злыдню с самого утра
Сборник сей читать за словом слово
Каждый день,

Часа по полтора.
Зрители в суде рыдали в голос,
От волненья что-то лепеча.
И вздымался дыбом редкий волос
На седой макушке палача.

Молит он коленопреклоненно –
Казнь такая, мол, не по руке.
А его помощники с поклоном
Лбами бьют в изысканный паркет

— Прикажи, сдерем с живого кожу,
или в глотку олова нальем.
А такого совершить не можем,
Чай людьми зовемся – не зверьем.

Оборвал их всех Гаврилло: «Ладно!
Повелели – выполнить изволь!»
Да,
не зря был прозван кровожадным
Этот несознательный король.

Писатель писателя в среду
Приглашает к обеду.
— Что у нас на обед?
— Вероятно поэт
и две штучки зеленых прозаиков.

А потом встречаются.
— Да,
Недурная вышла среда.

Хороши
Из поэта
Беляши
И котлеты,
И прозаики в меру зеленые

Историческая справка. Сразу же после обнародования этого стишка в писательской организации, литературные среды исчезли как явление. Еженедельным мероприятием по разбору литактивом рукописей молодых литераторов стал литературный четверг.

Хочу быть Отелло!
Хочу быть Отелло –
Жену придушить в иностранном отеле,
Кипеть и взрываться,
Ее придушив…
И не для оваций,
А так,
для души

Так хочется Джульеттою побыть,
Хоть на минутку только позабыть,
Что дома сын, пеленки и обед,
А свет погас, и керосина нет,
И мусор в спальне, и еще к тому ж
Вот-вот припрется надоевший муж.

Так хочется Джульеттою побыть,
По юному, по-детски полюбить.
На сцене пусть.
Но разве в этом суть.
Я много не хочу,
Я только – чуть.

Пусть звезды и живут в кромешной тьме, всё же им хватает мужества, для того чтобы сиять.

Над головой, над потолком
Скрипит пружинная кровать.
А я тишком, а я молчком,
Мне наплевать.

Соседка сверху мне назло
Стадами водит кобелей,
А мне и без нее тепло
И зябко с ней.

Пусть каждый день и каждый час –
У ней знакомых до черта,
А у меня в неделю раз-
И все не та.

А та, которая моя,
Меня не думает позвать.
И снова у нее не я…
И наплевать.

Непридуманная соната
Зазвенела меж хрусталей.
За окном полоска заката
Все насыщенней, все алей.

Бьет в фужеры струя тугая.
Вверх вздымаются пузырьки.
И соната теперь играет
От твоей и моей руки.

Позвеним бокалами крепче.
Может, вызвоним, как вчера
Тихий шелест мятежной речки
И уют ночного костра.

Что не прожито между нами,
Вдруг проявится под закат
И фужеры, как будто знамя,
Наши руки соединят

Но откуда-то незаметно
Вкрались, словно броня тяжки,
Роковые два сантиметра
От твоей до моей руки.

И расстались, как будто флаги
За кормой чужих кораблей,
Два фужера с печальной влагой
В двух руках – твоей и моей.

Когда-то дождя не послали на землю.
Неясно – кто. Не понять – почему.
И в муках жажды корчилась зелень,
Поля погружались в пыльную тьму.

Толпа собиралась у заповедных,
Святых, нетронутых – не чихни –
Столетних дубов, кумиров столетних.
Стекались люди и ждали они.

Стояли, накапливая обиду.
И словно вдруг пробегал огонь –
Толпа топтала! Толпа рубила!
Рубила!
Била своих богов!

И растекались по всем дорогам.
Эти – погибнут, те – переждут.
А завтра снова ваялись боги –
Стоило только выпасть дождю.

Корова – это жвачное.
Медуза – вся прозрачная.
А человек – нервозное
Явленье несерьезное.

От случая до случая
Всего себя измучает,
Но до кого дотянется –
То и тому достанется.

Подобным, бесподобным,
И даже несъедобным.

Корову, ту, что жвачная,
Медузу всю прозрачную,
И птичку, что чирикает,
И кошку, что мурлыкает,

В испуге держит грозное
Явление нервозное

Помогает ночь переждать
Одноразовая подруга.
Только день вернется опять.
И не вырваться мне из круга.

Словно маленькое такси,
Подвезла. Спасибо за помощь.
Вот фиалы ночной тоски
Так и не сумела наполнить.

Все ж к началу светлого дня
Привела. Спасибо за это.
Но исчезла в шальных тенях
неприкаянного рассвета.

Впрочем днем мне и не нужна
Та, которая между прочим,
Одноразовая жена,
Утешенье тягучей ночи.

Вроде бы нечаянно, вроде бы без дела
У знакомой двери вдруг боюсь войти.
Строгая начальница, зам. зав. отделом
Слишком убедительно встала на пути.

Строгая начальница погонов не носит,
И наган не прячет в ящике стола,
И ответит вежливо каждому, кто спросит:
Как там продвигаются служебные дела.

Но совсем не видно простодушным зрителям
( может быть об этом узнал один лишь я) –
что там в подземельях, за фасонным кителем
спрятала начальница строгая моя.

За сырыми стенами, за семью недугами,
Под замком надежнейшим, чтобы не грешил,
Там таится скованный робкий и запуганный
Маленький воробышек начальничьей души.

И к знакомой двери пробираюсь снова я,
И дрожу от хмурости строгого лица,
Чтоб из клетки выпустить без вины виновного
Маленького зябкого глупого птенца.

Ветер платьица рвет с девиц.
И милиции рядом нет
А над улицей буйный визг,
А вдоль улицы тихий след.

Неужели лето прошло
В одночасье, как карнавал.
Ничего не произошло.
Впрочем я и не ожидал.

Потемнело. А я все жду.
Может лето вернется вспять
А над улицей дождь как душ,
Пузырями лужи кипят.

Перекрестки почти пусты,
Захлебнулась в дожде мечта.
Ведь на ближнем – опять не ты,
И на следующем – не та.

Бесполезно что-то менять
В круговерти ночных дорог.
И тебя не нашел опять,
И себя потерять не смог.

Из-под кресла смотрит фобия –
Так и целится грызнуть.
От ее безумной злобы я
Не могу никак уснуть.

Ну а в зеркале – о, боже мой –
В свете тающего дня
Отвратительною рожею
Кто-то скалится в меня.

Не встречаю понимания
У стола – и он не щит.
Омерзительная мания
Из под скатерти пищит.

С книг, как два героя комиксов,
Навостривших тесаки,
Пара застарелых комплексов
Прошмыгнула вдоль руки.

Но страшнее всех кошмариков
навалившись на живот,
груз моих годов немаленьких
ненароком оживет.

И в мучительной усталости
Не решу я – как же быть.
То ль влюбиться вдруг на старости,
То ль «Столичную» открыть.

Стоит забором принцип.
А за забором – принцы.
И те средь них встречаются,
что очень ничего.
Но высота забора
Не даст и злому вору,
Не то что принцу хрупкому
преодолеть его.

Такая незадача.
И я с досады плачу,
Поскольку здесь не в силах
чего-то изменить.
Ведь ты себе на горе
Калитку в том заборе
И ключик от калитки
забыла сочинить.

А время дальше мчится.
То, что должно – случится.
И пусть оно случается.
Но только не со мной.
А я настрою лиру
И петь пойду по миру,
Как под твоим забором
пал принц очередной.