Так хочется Джульеттою побыть,
Хоть на минутку только позабыть,
Что дома сын, пеленки и обед,
А свет погас, и керосина нет,
И мусор в спальне, и еще к тому ж
Вот-вот припрется надоевший муж.

Так хочется Джульеттою побыть,
По юному, по-детски полюбить.
На сцене пусть.
Но разве в этом суть.
Я много не хочу,
Я только – чуть.

Пусть звезды и живут в кромешной тьме, всё же им хватает мужества, для того чтобы сиять.

Над головой, над потолком
Скрипит пружинная кровать.
А я тишком, а я молчком,
Мне наплевать.

Соседка сверху мне назло
Стадами водит кобелей,
А мне и без нее тепло
И зябко с ней.

Пусть каждый день и каждый час –
У ней знакомых до черта,
А у меня в неделю раз-
И все не та.

А та, которая моя,
Меня не думает позвать.
И снова у нее не я…
И наплевать.

Непридуманная соната
Зазвенела меж хрусталей.
За окном полоска заката
Все насыщенней, все алей.

Бьет в фужеры струя тугая.
Вверх вздымаются пузырьки.
И соната теперь играет
От твоей и моей руки.

Позвеним бокалами крепче.
Может, вызвоним, как вчера
Тихий шелест мятежной речки
И уют ночного костра.

Что не прожито между нами,
Вдруг проявится под закат
И фужеры, как будто знамя,
Наши руки соединят

Но откуда-то незаметно
Вкрались, словно броня тяжки,
Роковые два сантиметра
От твоей до моей руки.

И расстались, как будто флаги
За кормой чужих кораблей,
Два фужера с печальной влагой
В двух руках – твоей и моей.

Когда-то дождя не послали на землю.
Неясно – кто. Не понять – почему.
И в муках жажды корчилась зелень,
Поля погружались в пыльную тьму.

Толпа собиралась у заповедных,
Святых, нетронутых – не чихни –
Столетних дубов, кумиров столетних.
Стекались люди и ждали они.

Стояли, накапливая обиду.
И словно вдруг пробегал огонь –
Толпа топтала! Толпа рубила!
Рубила!
Била своих богов!

И растекались по всем дорогам.
Эти – погибнут, те – переждут.
А завтра снова ваялись боги –
Стоило только выпасть дождю.

Корова – это жвачное.
Медуза – вся прозрачная.
А человек – нервозное
Явленье несерьезное.

От случая до случая
Всего себя измучает,
Но до кого дотянется –
То и тому достанется.

Подобным, бесподобным,
И даже несъедобным.

Корову, ту, что жвачная,
Медузу всю прозрачную,
И птичку, что чирикает,
И кошку, что мурлыкает,

В испуге держит грозное
Явление нервозное

Помогает ночь переждать
Одноразовая подруга.
Только день вернется опять.
И не вырваться мне из круга.

Словно маленькое такси,
Подвезла. Спасибо за помощь.
Вот фиалы ночной тоски
Так и не сумела наполнить.

Все ж к началу светлого дня
Привела. Спасибо за это.
Но исчезла в шальных тенях
неприкаянного рассвета.

Впрочем днем мне и не нужна
Та, которая между прочим,
Одноразовая жена,
Утешенье тягучей ночи.

Вроде бы нечаянно, вроде бы без дела
У знакомой двери вдруг боюсь войти.
Строгая начальница, зам. зав. отделом
Слишком убедительно встала на пути.

Строгая начальница погонов не носит,
И наган не прячет в ящике стола,
И ответит вежливо каждому, кто спросит:
Как там продвигаются служебные дела.

Но совсем не видно простодушным зрителям
( может быть об этом узнал один лишь я) –
что там в подземельях, за фасонным кителем
спрятала начальница строгая моя.

За сырыми стенами, за семью недугами,
Под замком надежнейшим, чтобы не грешил,
Там таится скованный робкий и запуганный
Маленький воробышек начальничьей души.

И к знакомой двери пробираюсь снова я,
И дрожу от хмурости строгого лица,
Чтоб из клетки выпустить без вины виновного
Маленького зябкого глупого птенца.

Ветер платьица рвет с девиц.
И милиции рядом нет
А над улицей буйный визг,
А вдоль улицы тихий след.

Неужели лето прошло
В одночасье, как карнавал.
Ничего не произошло.
Впрочем я и не ожидал.

Потемнело. А я все жду.
Может лето вернется вспять
А над улицей дождь как душ,
Пузырями лужи кипят.

Перекрестки почти пусты,
Захлебнулась в дожде мечта.
Ведь на ближнем – опять не ты,
И на следующем – не та.

Бесполезно что-то менять
В круговерти ночных дорог.
И тебя не нашел опять,
И себя потерять не смог.

Из-под кресла смотрит фобия –
Так и целится грызнуть.
От ее безумной злобы я
Не могу никак уснуть.

Ну а в зеркале – о, боже мой –
В свете тающего дня
Отвратительною рожею
Кто-то скалится в меня.

Не встречаю понимания
У стола – и он не щит.
Омерзительная мания
Из под скатерти пищит.

С книг, как два героя комиксов,
Навостривших тесаки,
Пара застарелых комплексов
Прошмыгнула вдоль руки.

Но страшнее всех кошмариков
навалившись на живот,
груз моих годов немаленьких
ненароком оживет.

И в мучительной усталости
Не решу я – как же быть.
То ль влюбиться вдруг на старости,
То ль «Столичную» открыть.

Стоит забором принцип.
А за забором – принцы.
И те средь них встречаются,
что очень ничего.
Но высота забора
Не даст и злому вору,
Не то что принцу хрупкому
преодолеть его.

Такая незадача.
И я с досады плачу,
Поскольку здесь не в силах
чего-то изменить.
Ведь ты себе на горе
Калитку в том заборе
И ключик от калитки
забыла сочинить.

А время дальше мчится.
То, что должно – случится.
И пусть оно случается.
Но только не со мной.
А я настрою лиру
И петь пойду по миру,
Как под твоим забором
пал принц очередной.

Спрячу в угол молча грязную посуду,
брошу на пол одеяло из верблюда,
И подушку отпихну ногою робко,
чтоб пером тебе не укололо попку.

Боже мой — не дом, а ночь кошмаров.
Уберу кровать, чтоб под тобой не поломалась.
У матраса все повыдерну пружинки,
чтобы ты себе натрудила спинку.

Не пугайся, твои беды не умножу.
В изголовье я розетку уничтожу,
Уж и форточка гвоздями вся прибита,,
чтоб сквозняк не приставал с радикулитом.

Ну, родная, ничего тебе не колет?
Но будильник известил — такая сволочь.
Мне пора уже на службу, тебе в колледж.
Ничего и не случилось —
божья воля.

То появляясь в брызгах заката,
То исчезая в снежной пыли
Белые волки выли стаккато
И уходили за край Земли.

Были их песни как эхо протяжны,
Но убедительно злы и просты.
Так что от зданий надежд стоэтажных
Рушились глыбы последней мечты.

И оттого захотелось жутко,
В воплях закатных услышав резон,
Коротко взвыв напоследок побудку,
Взять и отчалить за горизонт.

Там, задохнувшись от алого света,
что разбросал сумасшедший закат
Напрочь забыть о льготном билете
В теплый, но душный служебный плацкарт.

И – напрямик, через снежную небыль.
Ноги откажут – значит ползком.
Чтоб растворялся в призрачном небе
Мутной души бесформенный ком.

Чтобы на финишной точке маршрута
Телом своим землю яростно взрыв
Вдруг ощутить до последней минуты
Злого заката ядерный взрыв.

Февральские кошки
на лунной дорожке
весне кантилены поют.
И лунные крошки
на той же дорожке
февральские птички клюют

Февральские кошки
борзеют немножко.
Уж за полночь — я все грущу
Открою окошко
и в эту дорожку
ботинком своим запущу.

Кто сказал: у солдатки нет крыльев?
То вам зависть диктует в бессилье.

А солдатка светла и крылата —
ведь она полюбила солдата.

За плетнями соседки пусть ноют,
а она за ним как за стеною.

Вот всю ночь они вместе летают,
ну а днем, знать, не надоедают.

А солдат, коль голодный совсем,
полетают за ночку раз семь.

И летают вокруг миски-плошки,
отлетела к дверям даже кошка.

И летает над домом труба.
Эх, соседка — тебе ж не судьба.